Подъехали с приятелем к ресторанчику, зимний воздух возле лестницы, стараемся не поскользнуться, боулинг – кто-то катает шары, шары катятся с пустынно-гулким звуком. Зимний вечер со своей темнотой, уличные фонари, надо куда-то себя девать с дальним родственником. Людей мало и холодное пиво, от спиртного отказался; в городе как-то не пьется, «силовые структуры» дежурят – прохаживаются на улицах, то ли дело за городом в удобной комнате, на поляне среди множества оранжевых деревьев. Торговля среди катящихся шаров с гулким звуком не очень, миловидная девица залезла на подставку и наливает пиво, предлагает закуску, улыбается в зимний вечер; людей маловато, знаний и денег не шибко заработают в этот вечер; в открытую дверь виден зал со столами, электрическое освещение. Яркое. С нами вошли уважающая друг друга парочка. Что-то теплое между ними. Поехали в другой ресторанчик через мост, на другой берег. Зимняя темнота, уличные фонари и холодная погода. Город на снегу. Город среди снега. Долгая местная зима. Белый вечерний снег. Вошли куда-то, лестница крутая. Сидят мужчины, не то рабочие, не то охранники, не то городские отдыхающие, о существовании в небольшом городе можешь и не знать. Неуклюжие двухэтажные здания, и люди, сидящие в тишине, как в глухом колодце. Работают большие импортные телевизоры с плоским экраном. Молчаливо понимая друг друга, вышли с дальним родственником. Поехали в другой ресторанчик, ресторанчиков – «как собак нерезаных», однако. Есть несколько ресторанов, туда набиваются немало людей, и их с азартом ждут таксисты. Опять куда-то вошли среди зимы, среди белого снега с вечерним городом. Решили здесь поужинать. Сидят девицы. Некоторые скучающе курят после опрокинутой стопки. Загляделся на потолок, где блестели уютные покрашенные деревянные доски. Люблю деревянное, коридоры, длинные коридоры с деревянными полами, похожие на веранды; и зимой там приятно пройтись. Глухой осенью ночевал один на служебной территории. Знакомый ночевал у себя, в деревеньке. На рассвете вышел через коридор. Рассветная муть вокруг, накрапывал или сеял мелкий дождь, влажные оранжевые деревья среди рассветной серости, скрип досок под ногами. Постоял на лестнице и выкурил сигарету, хотя не испытывал тяги к курению. Часто бросаю курить, да и когда не куришь, острее и разнообразнее обоняешь запахи возле себя. Как охотник. Как-то проснулся на рассвете, спал на балконе. Внизу что-то монотонно бубнило, бу-бу-бу-ууу… взглянул. Узнал человека, сидящего на скамейке. Сеет опять такой же дождичек, а они, милые, сидят и дождя не воспринимают. Он с «нашего края». Несколько раз сидел «в зоне». Из хорошей семьи, а его что-то все толкает на криминальное. Кого-то убил и немножечко зарезал. Жесткий, упрямый взгляд, небольшой рост и коренастый. Казах и татарка. У нее брат был спортсменом, крупный мужчина. Работал в силовых структурах. Что-то такое совершил, что его самого перевели в «зону». Летний рассвет с дождем, и эти двое на скамейке. У нее своя семья, и не то супруг выпивает, но у этих двоих странная привязчивая «любовь-связь». Под их монотонный разговор в центре города опять заснул.
Поговорили с приятелем после горячей пищи. Вернулись к машине. Осмотрели после ресторанчика квартиру приятеля. «Новая», после евроремонта квартира, отдельно от семьи… Большой южнокорейский или японский телевизор с плоским экраном. Вглядывался в окно, в зимнюю темноту за окнами. Чей-то двор частного дома в снегу и дальше городской базар, тот пятачок, где стоят грузчики из аулов и ждут, когда к ним подъедут на иномарке и предложат работу. По телевизору поет Джо Дассен. Странно, певец и композитор умер тридцать лет назад, а приятно слушать этого певца среди зимнего города, в белых снегах, среди расчетливых и «холодных» людей. Вспомнил неуютную обстановку в ресторанчиках, гулко катящиеся шары игры в боулинг. Двух девушек, остановивших частного таксиста. Казашки. Улыбаются и торопятся быстрее добраться куда-то. У приятеля в подъезде странный запах, сложный запах. На левое ухо плохо слышу и поэтому быстро обоняю все запахи. «В одном месте слабее, зато в другом сильнее…». Подвез до моего двора. Теперь надо заснуть в этом зимнем городе: в дороге видели мужчину и женщину, идут по зимнему асфальту. Он рослый, а она небольшая. Выпившие и с сумками. Из гостей? Шаги по морозному снегу, шаги по белому снегу, зимняя обувь.
Странное время, странный запах в подъезде в зимнюю субботу. Великая степь, степные лошади на снегу, степные волки, которые были грозные в те далекие времена, близ аулов, и в том ауле, где жили дед и бабка в Карагандинской области. Дед на них охотился, до переезда в Семей. До работы в «силовых структурах»: глядя на него в домашних условиях, мне не верилось, что он скакал на лошади и на скаку подбирал монету на состязаниях, ловко охотился на волков. «Натянутые отношения» его с бабушкой. В последнюю зиму ночами ему мало спалось. Сидел и смотрел в зимнюю ночь. В окно двора в «таткрае». Флегматично дожидался своего конца. Не говорил о смерти, будто будет жить тысячу лет.
В ресторанчике я так и не снял зимнюю куртку. Холодновато. Женщины сидели в зимней одежде, однако. Одежда зимняя, одежда осенняя, сезонная, французские плащи, хмурые лица и руки держат в карманах, курят курительные трубки. Недоверчиво и хмуро смотрят, как налитые сизо-фиолетовые облака. Перед дождем. Как будто они родились в плащах и появились на французских улицах, в тридцатых и пятидесятых годах. Утром они завтракают, двигаются, дымятся сине-сизые клубы из трубок. Кто-то заслонился в темноте от пронизывающего ветра спиной и прикурил трубку. Ночью они смотрят на французские звезды, в это время они не суровые и замкнувшиеся в себе, а солнечные, словно смотрят сквозь солнечную листву, сквозь листву каштанов, везде весенние клейкие листочки, весенний воздух и возглас грачей. Затем помечтав о социальной статистике, томно вздохнув, издают тугой короткий всхрап, похожий на всхрап лошадей в конюшнях; в конюшнях весенний солнечный свет, запах вкусного сена. Храпят и долгой зимой и глухой темной осенью, светятся звезды в небе, в смысле светятся в той местности. Лошади и социальный воздух, от которого зависят люди, запах лошадиного пота и вздрагивающая кожа стоящих и отдыхающих лошадей; хотя лошади тоже входят в социальный фон людей, у которых две ноги, а у лошадей четыре. Ведь лошади кому-то принадлежат, кто-то их покупает и ухаживает за ними, сгребает лошадиный навоз. Дикие куланы теперь живут в заповедниках.
Красноватые черепичные крыши и красно-бурые трубки с сиренево-синим дымом, тот кто их видел в то время, увидел их упитанными и в плащах, с руками в карманах плащей; пьют пиво, закусывают сосисками, сардельками, розовым салом, серебристой селедкой, пупырчатой белой брынзой, зелень салатов и спелый виноград, растущий в мягком воздухе. Впереди французский понедельник; полицейская дубленка деда, плащи, куртки. Суббота, воскресенье, второй или третий класс. Зимнее утро и дед вошел в дом с запахом морозного дня.
Через французские плащи, сквозь запах сена, звезды – виноградные ягоды, звучит прелестная музыка, окруженная солнечным теплом, на глаза попадается газета, фотография какого-то историка с супругой, он в сталинские времена положительно написал о родственнике Кенесары, о зарплате не писал, а писал об истории, что-то отстаивал. Музыка все звучит, солнечный зимний день, иномарки со двора уезжают, возвращаются; в зимних куртках, а не во французских плащах, местные жители не ходят с курительными трубками. Почему именно эта мелодия так опьяняет? Кто ее создал, сочинил, англичанин или француз, к языку не прислушался. Мелодия сильнее слов захватывает. Какой-то Миша написал на скалах во времена фараонов, скалы накалились от египетского зноя: «Справа лиман, туда тянутся, длинно тянутся мостки пристани, и на них уже упало солнце, слева море, и море белесое под утренним небом, а лиман розовый и синий. По лиману идет фелюга, она низко сидит в воде, у нее две мачты и прямые, как на джонке, паруса. Свет падает так, что фелюга, паруса и две фигурки рыбаков на ней, которые стоя делают там что-то, кажутся угольно-черными. Хочу, тоже хочу стоять там, под черным парусом, балансируя, хватаясь за сырую от росы мачту, ступать по глубокому днищу, где плещет под решеткой. Облепленной рыбьей чешуей, старая, вчерашняя вода, чувствовать как утренняя работа уже размяла и разогрела тело… по заливу идет фелюга черная на розовой воде. На пристани стоят два грузовика с арбузами.
Сидеть здесь утром неизвестно зачем, просто так, чуть захмелев от стакана вина, чувствуя, как начинает пригревать солнце.
Жадный дух странствий, этот новый, проснувшийся в людях вкус к отдыху, красоте, своему удовольствию, к свободному беспечному бегу через всю страну на мягких сидениях, этот дух уважения, простоты, легкости общения, этот дух проник в нее тоже, заразил, она ощущала его отчетливо, как запах бензина – кстати, она полюбила и этот свежий сильный запах…
А вино действительно сказочное, густое, как сироп, почти черное, не приторное, а запах у него такой, что едва поднимешь крышку с бутылки, как все мухи и осы, какие есть вокруг, роем летят к тебе. Здесь нет облитых дождями и занесенных снегом городов.
Загрузка ...
