Литературный сайт — стихи, проза, творчество

Жара стояла неимоверная. Безразличное ко всему лоснящееся солнце бездушно таращилось на задыхающийся от пыли и выхлопных газов город. Асфальт плавился, становился мягким, и на нем четким рисунком отпечатались подковки сапог милицейского старшины, несколько минут назад лениво прошедшего мимо вытянувшихся в ряд пышущих жаром бронированных ларьков. Измученные деревья тихим шелестом, похожим на сдавленный стон отзывались на каждое дуновение жаркого ветра. Сморщенная понурая листва давала лишь слабое подобие тени, никого не спасающее от жары.
В пыли под старым высоким тополем у самой витой ограды привокзального стадиона, положив голову на вытянутые передние лапы, спал старый бездомный пес. Свалявшаяся рыжая шерсть клочками прикрывала его впалые, испытавшие на себе немало ударов, пинков и других человеческих подлостей бока. За всю свою собачью жизнь пес понял, что от людей лучше всего держаться подальше. Не так, чтобы уж совсем – тогда и вовсе с голоду лапы протянешь, но и близко тоже лучше лишний раз не подходить. Лишь изредка какая-нибудь сердобольная старушка кидала ему корочку хлебца, или на мгновение оказавшийся вне взора бдительных родителей пытался погладить. И тогда пес был почти счастлив своим собачьим счастьем. Чего еще ему нужно, как ни частицу, пусть самую маленькую, тепла и участия. Но все же чаше всего доставались ему от людей лишь пинки да колотушки, которые можно было получить ни за что ни про что. Особенно от подростков. «И почему это из милых детишек такие уроды вдруг получаются -, рассуждал пес, а впрочем ,и взрослые не намного лучше –гляди в оба, а то запросто можно схлопотать палкой по спине. Дурные какие-то эти люди. Ну чего меня зазря бить. Кабы прок какой был. А так что с меня взять? Шкура – и та ни на что не годится. А может это они силу свою показывают, так опять, зачем на мне-то? Знают ведь, что все равно сдачи не дам. Одним словом – подлые существа».
Сон его был беспокойный. Он то тявкал, то повизгивал, скребя лапами, то вдруг вскидывал голову и начинал протяжно и печально выть. Потом как-то резко успокаивался, обрывал свой вой, открывал глаза, удивленно смотрел по сторонам, словно недоумевая: чего это я вдруг? опускал голову на лапы и снова засыпал.
Иван Семенович остановился, тяжело дыша, поправил галстук и, достав из кармана сложенный вчетверо клетчатый носовой платок вытер покрытое крупными каплями пота лицо. «Ну и погода!» — он укоризненно посмотрел на бича с грязной авоськой в руках, выискивающего в мусорной куче позади ларьков пустые бутылки, будто бич этот и был во всем виноват. «Выпить бы чего-нибудь этакого…»
Словно угадав его мысли из окошечка ближайшего ларька высунулся не то армянин, не то азербайджанец:
- Жарка тэбэ атэц, да? Савсэм маленький Ташкеэнт тут у вас. Бери пива, а?
- Знаю я ваше бери, — сердито ответил Иван Семенович, — в три шкуры дерете с русского человека. Почем?
- Зачэм так гаваришь? Как всэ бэру, дэшэвле нэт.
- То-то и оно, что нет, — проворчал Иван Семенович, — давай ладно, бутылочку.
Он тщательно пересчитал сдачу, забрал пиво, которое не то азербайджанец, не то армянин тут же и откупорил – «все сдэлаем, атэц», отошел к одному из стоящих перед ларьками столиков и, посапывая от удовольствия, стал потягивать холодное, леденящее зубы пиво. С каждым глотком чувствовал Иван Семенович, как по телу разливается блаженная прохлада, на душе у него повеселело, он огляделся по сторонам. Не то армянин, не то азербайджанец, сделав свое дело, улыбаясь, смотрел из окошечка ларька на редких прохожих. Поднимая облака пыли по дороги сновали туда – сюда автомобили. Иван Семенович отметил, что большинства их названий он и не знает даже – иномарки какие-то. Чуть поотдаль, за дорогой на остановке скопилась толпа с корзинами, ведрами и прочим хозяйственным скрабом – дачники, ожидающие автобус.
- Простите…
Иван Семенович обернулся: перед ним стоял тот самый бил с авоськой. Поиски его увенчались успехом – в авоське позвякивали пустые бутылки.
- Простите, бутылочку оставьте, а?
Иван Семенович с чувством собственного превосходства оглядел его с головы до ног, словно обдумывая что-то, повел носом (запах от бича был не из приятных) и, наконец, кивнул, сделав при этом знак рукой – хорошо, только не мешай пока, мол. Бич покорно отошел в сторону и стал терпеливо ждать. «Надо ж так опуститься», — брезгливо подумал Иван Семенович, демонстративно отвернулся в другую сторону и стал смотреть на дорогу.
Мчавшийся, казалось мимо, оливковый «Форд» вдруг резко свернул в сторону ларьков и затормозил. Машину развернуло, она пошла юзом, едва не сбив столик за которым стоял ошеломленный Иван Семенович, и остановилась в каком нибудь метре от ларька. Не то армянин, не то азербайджанец как-то сразу скис.
Хлопнув дверцами из машины выскочили два дюжих молодца.
- Вы это чего?! Чуть не стоптали! – возмущенно сказал им Иван Семенович. – Ездить не умеете, так дома сидели бы. И как таким только права дают.
Один из молодцов глянул на него так, что Иван Семенович явно ощутил, как у него мурашки забегали по спине.
- Заткнись, пердун старый! Катись отсюда, пока я тебе не навешал!. Понял? Ка-азел!
Иван Семенович понял, что самым лучшим для него будет промолчать. «До чего дожили, — негодовал он, — Сопляк какой-то, а строит из себя. Скинуть бы мне лет двадцать… На машине такой разъезжает. Ясно откуда деньги взял, не заработал же Я вон всю жизнь честно работал, а на мотоцикл только едва скопил, а эти… Ни совести, ни стыда, такие и убить могут ни за что». – на душе у него стало до того тошно, что даже расхотелось ехать на совещание общества ветеранов труда аккумуляторного завода, куда он собственно и собирался.
Парни, казалось, забыли уже об его существовании. С первого взгляда их можно было принять за братьев близнецов: приблизительно одного роста, крепкие, с одинаковыми короткими стрижками, футболки с нерусскими надписями, синие спортивные брюки-трико, белые кроссовки. Они вовсю были увлечены разговором с продавцом.
- Ты бы хоть пивом угостил гостей в такую жару, – сказал один из парней, — Где ж твое кавказское гостеприимство?
Не то азербайджанец, не то армянин молча выставил на прилавок шесть бутылок пива.
- Вот, совсем дело другое, — похвалил его парень и предложил товарищу, — бери, не стесняйся, Камиль угощает.
Он взял бутылку, сорвал зубами с нее пробку, эффектно сплюнул ее на землю, отхлебнул порядочный глоток и спросил:
- Приготовил?
Продавец, пошарив где-то под прилавком все так же молча протянул ему пухлый конверт.
Парень сделал вид, что обрадовался:
- Вот помнишь, Филя, — сказал он самодовольно, я же тогда Бизону говорил, что Камиль мужик хороший. Подумает и согласиться, — говорил он с издевкой, нарочисто растягивая слова. – Видишь, он подумал правильно и согласился. А все потому, что мужик он хороший. Ты ведь хороший мужик, а Камиль? – спросил он засовывая конверт в черную кожаную сумочку на поясе. – Я тоже хороший. Видишь, Камиль, даже не считаю. А все почему? Потому что хорошие люди должны друг другу доверять.
Иван Семенович невольно оказавшийся свидетелем всего этого безобразия, творящегося прямо на глазах среди бела дня, оторопело смотрел на парней. «Да разве это возможно? Да в наше время!… Где ж милиция, черт подери?! Куда ж люди смотрят. Надо народ позвать. Сейчас…» И тут Иван Семенович понял, что ничего он сейчас не сделает, потому что просто-напросто боится.
- Посмотри-ка, он еще здесь, – сказал Филя, кивнув в его сторону, — Тебе чо, казел, надо, чо зеньки таращищ? – закричал он на Ивана Семеновича. – Да я тебя сейчас, — он сделал шаг в его сторону. – А ну вали отсюда, а то…
Иван Семенович понял, что лучше не связываться. Он поставил недопитую бутылку на столик, повернулся и, оглядываясь через плечо – кто знает, эти и в спину ударят! – быстро пошел в сторону остановки.
Парни по-хозяйски огляделись кругом.
- Ну, чо, поехали чо ли. Слышь, Гвоздь, а то еще ведь Бизон еще в три места заехать сказал, — предложил деловито потягивающий пивко Филя.
- Погоди минутку, ответил Гвоздь, хитро подмигнув.
Бич, дождавшийся ухода Ивана Семеновича, опасливо покосился на парней, подошел к опустевшему столику, допил одним глотком недопитое пиво, положил опустевшую бутылку в авоську и двинулся было прочь.
- Стоп! – резко скомандовал Гвоздь.
От неожиданности бич чуть не выпустил сетку из рук. Гвоздь сделал строгое лицо:
- Ты чего без спросу мою бутылку берешь?! Кто тебе разрешил? Положи на место,- сказал он сердито.
Бич покорно поставил бутылку назад и хотел было идти прочь. Но Гвоздя это явно не устраивало:
- Ты куда? Стоять!
Бич остановился.
- Так и быть, забирай, — милостиво разрешил он, но как только бич потянулся к бутылке, вновь скомандовал:
- Стоп! Иди сюда!
Бич нехотя подошел.
- Не по понятиям получается, братан, — Гвоздь говорил подчеркнуто вежливо, — не правильно поступаешь, дорогой товарищ без определенного места жительства. Вот сейчас ты эти бутылки сдашь по пятерке, доход получишь, а налоги кто платить будет? Нехорошо государство наше обманывать. А нынче все фрайера налоги платят, вон и Камиль платит, — кивнул он в сторону ларька. Недаром ведь у нас налоговая полиция организована. А ты не платишь. Несправедливо. Короче, гони рубль: пятая часть стоимости – НДС называется.
Бич потоптался на месте, порылся в карманах, вытащил засаленную смятую бумажку и протянул ее парню.
- Вот, — сказал он тихо.
Гвоздь явно не ожидал такого оборота. Тем не менее, шутник быстро поборол распиравшую его злость и сладко заулыбался.
- Молодец, одобрительно похлопал он бича по плечу, — правильно понимаешь налоговую политику демократического государства, — только ты, — лицо его стало серьезным и каким-то бычьим, ноздри широко раздвинулись, только ты, падаль, неужели и в самом деле вообразил, — чеканил он зло каждое слово, — вообразил, что я твой зачморенный рубль возьму?! Ох падла!
Он оттолкнул, протягивающую деньги руку и резко ударил бича под дых. Тот поперхнулся, согнувшись, схватился за живот, и тогда парень другой рукой ударил его в лицо. Бич опрокинулся навзничь, ударившись головой об асфальт, авоська выпала из его рук, послышался звон стекла. Парень пнул его ногой в живот, потом еще и вдруг, неожиданно для себя самого начал наносить удары один за одним.
- Падла! Мразь! Да я ж тебя сейчас!.. Дерьмо жрать заставлю! – яростно выкрикивал он, распаляясь все больше. – Скотина! Вонючка ! На тебе, казел. Мне – рубль. Да на зоне за это!..
Бич и не пытался встать: силы были явно неравные. Он только прикрывал голову руками и тихо стонал. Гвоздь все не унимался.
- Сволочь! Мразь!
Стоны перешли в хрип.
- Ладно, Гвоздь, хватит, это уже не прикольно, — схватил его за локоть Филя, — еще в самом деле окучишь его, разруливай потом с ментами. И чо ты до него докопался. Пошли, времени нет.
Тот еще раз наддал бичу ногой в живот – «пусть знает, скотина», плюнул на него и пошел к машине. Презрительно фыркнув, «форд» выпустил облачко дыма и рванул с места, оставляя за собой длинный шлейф пыли.
Азербайджанец посмотрел ему в след, произнес что-то навроде «анана сечим» и затворил окно, создавая вид, что ларек не работает. Бич медленно поднялся, придерживаясь за угол ларька. С лица его капала кровь. Он утерся грязным рукавом рубахи, размазав ее по лицу, подобрал авоську, вытряхнул из нее осколки, собрал оставшиеся после парней бутылки и пошатываясь медленно поплелся прочь.
Спавший под высоким тополем пес вдруг встрепенулся, вскинул голову и завыл. Завыл протяжно и долго. И редкие прохожие невольно оборачивались в его сторону, недоумевая: «Чего это он?»
- Чего это он? — спросил мальчуган лет пяти у шедшей рядом с ним мамы – молодой женщины с корзиной в руке, одетой в футболку и джинсы.
- Не знаю, — ответила та, — может от голода, а может чью-то смерть почуял, — говорят, что собаки смерть чуют. Ну куда ты? Илья, я кому сказала! Не видишь какой он грязный. Не смей его трогать! Пойдем, — она взяла сына за руку, а то мы на автобус опоздаем и бабушка на даче волноваться будет.
Так же неожиданно, как и начал, пес резко прекратил свой вой, огляделся по сторонам, опустил голову на лапы и вновь заснул. Что ему снилось? Бог знает…

(народная сказка)
Не про ведьму, не про лешего
Не былины, не предания -
Сказку расскажу потешную,
Женихам всем в назидание.
Не в Америке, не в Африке,
Не в Австралии, не в Азии,
А у нас в Расее – матушке
То случилось безобразие.

Жили – были в нашем городе
Парня три – три друга верные,
Да в одну влюбились девицу –
Привередливую, вредную.
Эта девица – красавица,
Хороша хоть, да насмешница:
Трем друзьям вскружила головы -
Захотелось ей потешится.
И ко всем троим приветлива,
Да так ловко окрутила их,
Что когда с однем встречалася,
То про то не знали два других.
Каждый думал, что об нем одном
Сохнет – плачет эта кралечка,
Одного его обхаживат
Как сердечного избранничка.

Только парни эти вскорости
Понаскучили красавице,
И решила та насмешница
Враз от всех троих избавиться.

- Слушай милый, — шепчет первому, -
Ясный сокол мой Ванюшенька,
Замуж за тебя пойду, коль хошь,
Но вперед меня послушай-ка:
Я-то девица неробкая,
А каков ты – я не ведаю,
Коль и впрямь на мне жениться хошь,
Храбрость я твою спроведаю.
Ну, Иван, не долго думая, говорит:
- Согласен, милая,
Для тебя готов я, Настенька,
Хоть на бой с нечистой силою.
Та в ответ: — Ну, что ж, Ванюшенька,
Давши слово – не откажешься,
И узнать смогу я нынче же –
Храбрым ты, иль нет окажешься.
Ты, мил друг, Иван, ступай на кладбище
Этой ночью к девяти часам –
В ту часовню, что заброшена.
Гроб найдешь пустой железный там.
В гроб ложись, закройся крышкою
И лежи, как будто неживой…
До утра коль там ты выдержишь,
Стану верной я тебе женой.

Вот ушел Иван. А Настенька
Уж другого привораживат –
Про любовь свою про верную
Парню глупому рассказыват:
- Друг любезный, мой Петрушенька,
Мне тебя милей на свете нет.
Только коль мне хочешь мужем стать
Должно мне тебе открыть секрет.
Мой родимый милый батюшка
Наказал мне строго – настрого:
Ты, Настасья, выбирай в мужья
Парня смелого да храброго.
Так что, если хочешь, Петенька,
Чтоб твоей навеки стала я,
Должен батюшка спроведать мой,
Какова же смелость у тебя
Ты, мил друг, Петро, ступай на кладбище
Нынче ночью к десяти часам
В ту часовню, что заброшена,
Гроб увидишь ты железный там.
В руки ты возьми дубинку крепкую
Да по гробу постучи как след,
Чтобы загремел на всю часовню он –
Вот тебе, Петруша, весь и мой секрет.
Коли ты, мил друг, не испугаешься
До утра без продыху стучать,
Приглянешься ты мовому батюшке,
Женихом смогу тебя назвать.

Лишь Петро ногою за порог ступил,
А у Насти третий уж в гостях.
И давай она его умасливать –
Я, мой милый, рассудила так:
- Ты ведь знаешь, каково нам девицам:
Поспешишь да выйдешь за обманщика –
Целый век потом придется маяться.
Я тебя уж лучше испытаю-ка.
Помнишь, Васенька, милок, как ты говаривал
То, что для меня на все отважишься,
Вот и поглядеть решила нынче ж я,
Каковым на деле ты окажешься.
Ты мил друг, Василь, ступай на кладбище
Нынче ночью. Так часов в одиннадцать.
К той часовне, что стоит заброшена.
Две цепи возьми с собою длинные.
Ты вокруг часовни той похаживай
Да звени цепями что есть моченьки,
Чтобы было слышно за версту тебя,
Чтоб не спали люди этой ноченькой.
Коли до утра не испугаешься,
Выполнишь, как есть, мои условия,
Я твоим поверю обещаниям –
Станем к свадьбе мы с тобой готовиться.

Ночь настала тихая да темная.
Вот Иван на кладбище отправился.
Влез в часовню, сделал все, как велено:
В гроб улегся, крышкою заставился.
Жутко парню, только что поделаешь –
Перед девкой трусом кто покажется?!
Вот лежит Иван, трясется бедный аж –
В кажной щелке ему черти кажутся.
К десяти петро пришел в часовенку.
Глядь: в углу железный гроб стоит
Крышкою закрытый. «Видно в нем, -
Думает Петро, — мертвец лежит.
Как подумал, стало пуще прежнего
Боязно ему. Да делать нечего:
Хочешь — нет, а только надо выполнить,
Что Настасья наказала вечером.
Крестным осенив себя знамением,
У святых спросил благословения,
Взял дубинку, чтобы стукнуть по гробу,
Выполняя Насти повеление.
Для начала постучал тихохонько,
А потом как вдарит что есть сил…
Загремел тут гроб на всю часовенку…
Не стерпел Иван — из гроба выскочил.
Глядь: пред ним здоровый черт с дубиною –
В темноте Петра-то не признал.
Заорал, заголосил аж по-звериному,
Что есть духу из часовни деру дал.
У Петра из рук дубинка выпала,
На макушке дыбом стали волосы,
Как увидел, что мертвец ожил
Да кричит нечеловечьим голосом.
Заорал: «Со мною сила крестная!» -
Думал, что нечистый пошутил.
Весь оторопел. Да все ж опомнился,
Из часовни припустил, что было сил.

Тут как раз Василь бредет по кладбищу:
Трусоват хоть, а жениться хочется –
То и дело о могилы спотыкается…
Цепи длинные за ним вослед волочатся.
Слышит вдруг: кричит кто-то поблизости.
Ну, а кто кричит, про то неведомо:
Человек ли, зверь ли, леший ли,
Иль другая сила неизведанна.
Тут увидел то, как из часовенки
Выбегают черта два, да в разны стороны!
Да кричат во всю, да не по-русскому,
Да руками машут будто вороны!
Тут не до женитьбы и Василию –
Бросил цепи, да и дай, Бог, ноги –
Позабыв про все любовны хлопоты
С дроботом несется по дороге.

Разбежались парни по домам своим,
Двери – окна все позакрывали,
До утра никак не успокоятся –
От любого шороха дрожали.
К вечеру немного оклемалися,
Каждый из друзей в трактир отправился –
Стыдно Насте на глаза казаться-то.
Там друг с другом все и повстречалися.
Выпили по чарке. Тут Иван сказал: -
Раньше я, признаюсь честно вам,
Ни в чертей не верил, ни в еще чего,
А намедни черта видел сам.
Тут Петро поддакнул. И Василий тож.
Слово за слово – разговорилися.
А как поняли все то, что Настя сделала,
Крепко на нее все осердилися.
И решили: «Коль она, лукавая,
Над всемя над нами так смеется,
К ней отныне в гости не захаживать –
Пусть навеки в девках остается!..»

Я вам сказку рассказал нехитрую,
Не сочтите все пустой забавою –
Не забудьте, что и в вашем городе
Девки до сих пор живут лукавые.

Что, нравятся тебе мои сказки, говоришь? Ну, дак слушай ишшо одну.
Лет эдак сто назад жил в одной деревне помешшик – барин. Был он, правда, умом не ахти наделен, но зато кучу разных книг перечитал, многим наукам по книгам выучился, даже черную магию осваивал, оттого и сшитал, што умнее его на всем белом свете не сыскать. Ну да не в том беда. Што он так сшитал. А в том, што уж больно любил он своей ученостью перед людьми прихвастнуть. Жаль, хвастать-то не перед кем было особливо. Так он што удумал. Собират мужиков на собрание, и давай им разны штуковины рассказывать. И таки слова мудрены подбират, што мужиков аж в пот бросат. Барин на них поглядит и доволен – вот, мол, я какой умный.
Так и повелось. Захочется барину свою ученость поеазать – сзыват мужиков и давай перед ними важничать. Посадит их кругом и начнет выхаживать туда — сюда. Важно-то так выхаживат как петух перед курицами т мудреные речи ведет. Ну, мужики поначалу терпели, понятно: хошь и не разобрать им ничего из того, что барин мелет, а куда деваться – барин все ж таки. А потом надоело им все энто до чертиков. Д а и барин вконец рехнулся – по три раза на дню собрания устраиват. Все дела забросил, за хозяйством не глядит. Одно у него на уме: как бы како ново умно слово придумать да перед мужиками его сказануть.
А мужикам-то есть время, когда его брехню слушать! Им-то ведь работать надо, дел невпроворот. А на собранье не придешь – греха не оберешься, барин со свету сживет. Стали мужики тут думать-гадать, как бы им энтого говоруна спровадить куда подальше. И додумались – таки.
Вот созыват их барин на очередно собрание. И давай свои мудрены речи вести. Мужики выслушали и говорят:
- Одного только мы, Твоя Светлость, не поймем, ты такой ученый, а в деревне живешь. Тебе бы в город податься. Мы-то народ темный, неграмотной, всех энтих ученостей до конца оценить не могём. А там тебя враз по всем статьям оценят.
- А ведь верно. – думает помещик, — как же я сам об этом раньше не подумал; мужикам говорит: — Я как раз туда и собирался. Надоело мне с вами, с чурбанами неотесанными, беседы иметь. В городе-то меня, как следоват оценят, определят в городской совет – там такие как я в почете. А может и к самому государю в советники назначат!
Словом, разошелся не на шутку. И до завтремя ждать не пожелал, тот час в город засобирывался. Велит коляску закладывать. А мужики в ответ. Мол, покуда ты, Твоя Светлость, нас, дураков, уму- разуму учил, кобыла твоя околеть изволила. Што тут барину делать? Хоть и до города далеко, да уж больно ему ученостью своей похвастаться невтерпеж. Пешком решил идти. А мужикам токо того и надо. Оне на радостях ему и провожатова выделили, лишь бы поскорей убрался.
Вот идут мужик с барином по лесу. Мужик корзину с провиянтом тащит, барин следом плетется, тараторит без умолку: объяснят мужику, какой он умный и кака его в городе слава ожидат.
Мужик хоть и не понимает ни черта из того, што барин мелет, но на всякий случай головой в знак согласия киват, ну, што б, значит, барин в себе не сомневался, а то, не дай, Бог, назад в деревню вернуться надумает.
Идут они так-то. Час, другой, третий. А барин так мужику своей болтовней надоел, что спасу нет. Вот мужик остановился и говорит:
- Тише, ваша милось, помолчи-ка маленько. Вот медведь лежит. Как бы не разбудить.
Сам рукой показывает. А там пень вывороченный, издалека и впрямь на медведя похож. Мужик, думал, может успокоится барин, хоть пару минут помолчит. Не тут-то было! Посмотрел помещик в ту сторону, куда мужик указывал и давай над ним смеяться:
- Дурак, деревенщина, какой это тебе медведь! Пень простой! А вот хошь, я его сейчас в медведя превращу.
Мужик было отговорить его пятался, мол, пень – так пень, ну и Бог с ним, а нам в город идти надо. Только барин и ухом не ведет.
- Ты, говорит мужику, — думаешь, што не выйдет у меня ничего, а вот сейчас поглядишь.
Подошел к пню и давай руками махать да заклинанья читать. Мужик видит, что неймется помещику, отошел на всякий случай подальше, влез на дерево и глядит, што дальше будет.
А барин-то до того в азарт вошел, что и не заметил, как мужик спрятался. Не до того ему: ходит вокруг пня, заклинанья шепчет, каки в нерусских книжках вычитал да руками размахиват будто мельница. И што ты думаешь, превратил-таки пень в медведя. Зашевелился медведь, раскрыл глаза. Увидал, что человек перед ним стоит да руками машет, рассвирепел. Поднялся на задние лапы, а передней как хлопнет барина по голове. Упал барин на землю, и дух из него вон.
А мужик переждал, пока медведь в лес не уйдет, слез с дерева, перекрестился, и назад в деревню подался. Он-то хоть и умен был, да о славе мировой не мечтал, ему работать надо было – семью кормить.

(народная байка)
Жили – были дед да баба. Вот раз зовет дед бабу в поле:
- Пойдем, баба, лен теребить.
А баба с печи ему отвечает:
- Я бы и рада, да нельзя. День-то нонче какой!
- Какой такой день? – спрашивает дед.
- День Саввы.
Что тут делать? Остались дома.
На другой день опять дед старуху в поле зовет:
- Пойдем, старая, лен теребить.
Закряхтела баба, с печи слезла. Дед думает, что она собираться станет. А баба достает календарь: полистала его, полистала и опять на печь полезла. А сама на деда ворчит:
Ах ты, старый пень, чуть во грех меня не ввел, идол окаянной! Видано ли дело, в такот праздник робить!
- Что ишшо за праздник? – удивляется дед.
- Вот ты в церкву не ходишь, оттого и не знашь! А ведь нонче день святой Варвары.
Ну, праздник, так праздник. Куда деваться? Так и не пошли в поле.
На следующий день хотел было дед бабу в поле позвать, глядь – а она померла.
Поплакал, конечно, дед. Но только плачь — не плачь, а хоронить бабу надо. Позвал дед попа, людей. Обряжать покойницу надо, а обряжать-то и не во что. Хоть голой в гроб клади.
Поглядел дед на мертвую бабу и только руками развел:
- Вот ты все Саввилась да Варварилась, так на тот свет голой и отправилась!
Вот и понимай: праздник-праздником, но и о работе не след забывать.

(народная сказка)
В одном селе жил – был кузнец. Вот раз работает он в своей кузне. Приходит к нему Афоня-
дурачок:
- Здорово, кузнец. Чего это ты делаешь?
- Сошники кую.
Дураку интересно стало, он и просит:
- Дай посмотреть.
Кузнецу жалко, что ли.
- Смотри, говорит, — вон готовые в углу лежат. Афоня подошел, взял один, было в руки. А сошник то горячий. Ну, Афоня и обжегся.
- Ой, — кричит кузнецу, — горячий он! Пошто не упредил?
Кузнец ему:
- А сам проверить не мог, что ли?
- Как так проверить?
Кузнец ему и объяснил, что наперед плюнуть надо: коли, зашипит, рукой не тронь – обожжешься, а коли, не шипит – смело трогай.
Дурак кузнеца благодарит. Спасибо, мол, научил, теперь всегда так делать стану. Хотел кузнец ему возразить, да только дурака уже, как ветром сдуло.
Два-три дня проходит, опять Афоня в кузню наведался. Увидал кузнеца и кричит прям с порога:
- Плохой ты мне, кузнец, давеча совет дал!
- Как так? – кузнец-то и не понял в начале.
- А вот так. Нынче утром тетка щи сварила. Налила мне полную миску и сказала, мол ты, Афонюшка, погоди маненько, а то обожжешься -горячие. Ну, я подождал чуток, вспомнил, как ты меня учил, дай, думаю, проверю, не остыли ли. Плюнул в миску – не шипит. Думал, что остыли. А стал есть и обжегся. Вот и выходит, что совет твой никуда не годиться.
Выслушал его кузнец, руками развел, нро вслух ничего не сказал. Он-то ведь знал, что коли человек дурак, так и умный совет ему впрок не будет.