Литературный сайт - стихи, проза, творчество

Медвежья услуга

…нынешняя молодежь пошла! Не приведи, Господь!.. Вон энтот тоже – забился в угол и сидит. Энто он только с виду тихий, а сам поглядит в нашу сторону и ручкой чирк-чирк – записывает что-то. Эй, да что ты энто все пишешь и пишешь?! Ишь писатель мне тоже выискался! Что, в самом деле писатель? А не врешь? Уж больно молод. Сколь тебе лет-то? Двадцать пять? Вот я и говорю, что молод ты для энтого дела. А о чем пишешь? Да ты хоть ручку отложи, когда со старым человеком разговариваешь! Плохо, видать, тебя в детстве учили, раз вести себя не умеешь. О чем пишешь, спрашиваю? Выдумываешь, поди, все. А кому твои выдумки интересны? Никому. То-то вас развелось писателей: все пишут, а читать не чего. А ты б не выдумывал, а людей порасспросил, мол, научите уму-разуму. Ты не смотри, что мы без образованиев. Зато, слава Богу, жисть прожили. А жисть-то, она порой получше всякой школы быват.

Ну, что, сразу и насупился. И впрямь как маленький! Ты на меня не больно-то серчай. Я ведь не со зла. Это ведь, если честно, я к тому клоню, чтобы ты меня, старуху, послушал.

А парень-то ты видный – ишь кудри какие! Я в молодости тоже девкой красивой была. Коса – во-о! Под вечер, бывало, щеки нарумяню, напудрюсь, бусы надену, по деревне пройду – парни так и сохнут. Вот только ветер в голове был, как у тебя сейчас. Это потом я уж умнеть стала. Как раз после того случая, как меня медведица миловала. Как миловала?

Мне тогда годков семнадцать было. Лето в тот год хорошее выдалось, грибное. Мы с девками целыми днями в лесу пропадали, грибы-ягоды брали. Дома-то не ругали, а нам только это и подавай. И понятно: и для нас это навроде забавы, и для хозяйства кака-никака, а подмога. Вот, значит, пошли мы с девками по ягоды. Ходим от полянки к полянке. Хоть и хочется кажной больше остальных набрать, но далеко друг от друга отходить боимся, меж собой перекрикиваемся. Только раззадорилась я. И вроде бы недалеко отошла. А оглянулась по сторонам – нет никого. Давай аукаться – никто не отвечает. Испугалась я, решила домой возвертаться. Стала дорогу искать, да только все напрасно. Хоть и недалеко мы от дома ушли, а пути назад найти не могу. Еще пуще заплутала. А леса-то в то время не такие, как сейчас были: дремучие, деревья – во-о, в три обхвата. Немудрено в таком лесу заплутать. Это нынче все загубили – распахали, а тогда…

Долго бродила я по лесу. Аукалась. В такую глушь забрела, что и сейчас вспоминать страшно. Боязно мне. Вдруг слышу: «Ау-у». Протяжно так, громко. И вроде совсем от меня близко. Бросилась я на голос прям через бурелом. А там и нет никого. Аукнула, а голос мне с другой стороны в ответ: «Ау-у». Побежала туда – опять нет никого. И так раз несколько. Поняла я тогда, что это леший кружит. «Ну, - думаю, - кричи - не кричи, а больше никуда не пойду». А сама изголодалась вся, устала, да и страшно. Кой-как выбралась на место, где деревьев поменьше. Села на пенек. Сижу, горюю.

А кругом ни одной живой души не слышно. Птицы – и те не поют. Вдруг захрустело-затрещало, и прямо на меня из чащи стадо кабанов выбегает. А впереди секач здоровенный. Клыки длинные, сам злющий. Увидел меня да прям как бросится. Вскочила я и что есть духу прочь побежала. И про туесок свой забыла. Бегу, дороги не различаю – чудится мне, что за спиной копыта стучат. Не помню, сколько бежала; сарафан в клочья изодрала, руки-ноги в кровь поисцарапала. Только выбилась из сил, упала.

Отлежалась, пришла в себя. Гляжу – полянка маленькая. И круглая такая, как тарелка. И вся как есть, черникой усыпана. Прям черно. Никогда больше я такой полянки не встречала. А вкруг той полянки все следы кабаньи.

Голодная я, ягоды срываю, ем. Они сочные такие, сладкие. Вдруг вижу: среди ягод колобок какой-то пушистый катится. Присмотрелась я, а это медвежонок. Да маленький, словно игрушка. А сам такой хорошенький, шерстка мягкая, нежная. И захотелось мне его погладить. Я хоть и понимала, что медведица где-то рядом, но ничего с собой поделать не могла. Взяла я его на руки, глажу. А он не боится, не вырывается, ласкается ко мне, в щеку мордочк5ой тыкается.

Поиграла я с ним, да и присела, чтобы отпустить. Только разжала руки, как чувствую, кто-то мне в спину уперся. Не то, чтобы сильно, но и не слабо. Хотела закричать я со страху, да не могу. Чую чье-то дыхание за спиной, тяжелое такое, спертое. Смекнула я, что сама медведица пожаловала. Поднялась я, хотела обернуться, а она не позволяет, а сама все вперед меня подталкивает. Догадалась я, что велит она мне идти куда-то. Шагаю я, медведица за мной следом, лапы свои по–прежнему от меня не отнимает. Так на задних лапах и идет за спиной моей, прямо, как в цирке. Почему я так решила, что за мной она идет? Так лапы-то ее передние постоянно мне в спину упертые. Да и шаги сзади тяжелые чувствовала.

Идем мы. Медведица меня направляет. Куда надо повернуть – она подтолкнет, а обернуться мне не позволяет. Так мы с ней и шли.

Долго по лесу она меня водила. Вдруг деревья расступились, и выходим мы через кусты какие-то на опушку. Посмотрела я – вон она вдалеке виднеется наша деревня, только мы к ней с другой стороны вышли. Тут чувствую в спину меня больше никто не толкает. Обернулась -  а позади меня никого нет. Только ветки хрустят, да кусты шевелются, будто прошел сквозь них грузный кто-то.

Прибежала я в деревню сама не своя. Там меня уже спохватилися. Подружки мои, видят, что я отстала, покликали-поискали, не нашли и решили, что я назад вернулась. Приходят в деревню, про меня спрашивают. А меня нет. Рассказали все.

Собрал тятя мужиков меня искать. А я тут сама объявилась. Смотрят люди: лицо у меня в ссадинах да царапинах, одежда порвана. Окружили, расспрашивают, что стряслось. А я стою, слезы у меня из глаз катятся, а ничего сказать не могу, только рот, как рыба, разеваю.

Целу неделю потом говорить не могла. Думала, что навсегда немушкой останусь. Но отошла-таки. Рассказала потом про все. Люди, понятно, не верят. Мужики смеются: «Увидала девка медведя – вот ей и померещилось со страху». Обидно мне было такое слышать, ну да что поделаешь.

А вот бабка у нас одна в деревне жила, так та поверила. Она вроде как знахаркой считалась. Людей травами – заговорами лечила, и врачи так не умеют. Услыхала она мою историю и говорит:

- Повезло тебе, девка. Счастливой будешь! Даром что ли тебя медведица выпестовала. Медведь – зверь умный, не зря хозяином леса называют. Ты ее дитенка приголубила, за то она тебя из лесу и вывела, от кабанов оберегала.

И то правда! Счастливо - несчастливо жила, а грех на судьбу жаловаться. Замуж по любви вышла. Мужа с фронта дождалась. Трех сыновей да двух дочерей вырастила. Вот сейчас к старшей в гости еду.

Ну, что лыбишься-то? Думаешь, неправда? Мало, видать тебя отец драл, раз старшим не веришь. Знала бы – и не рассказывала.

1991 г.

                     Последняя шутка

Отец мой был человеком веселого нрава. Он не верил ни в Бога, ни в черта, ни в коммунизм, а стало быть, ничего не боялся. Росту он был невысокого, но силой обладал невероятной. Мало бы нашлось в округе мужиков, желающих стать ему поперек дороги. Но человек он был добродушный и со всеми жил мирно. Мать же, напротив, была женщиной пугливой и суеверной. Она верила не только в Бога, но и в домовых, русалок, леших и прочую нечисть, которую уважительно называла словом «что-то». Это самое «что-то» служило поводом для постоянных подтруниваний со стороны отца. Но однажды случилось событие, которое в корне изменило его отношение к суеверности матери. В тот раз я впервые увидел отца испуганным.

В тот день в доме у нас была гулянка. Уже не помню, что послужило поводом, но народу было много; гости разошлись поздно. Кажется, это было накануне какого-то праздника. Отец был навеселе, он все время шутил и смеялся, поддразнивал мать, а потом, к великому моему удовольствию, полез со мною бороться. Я визжал от восторга, когда он, схватив меня за бока, опрокинулся на спину. Сопя, мы возились по полу, мешая матери наводить порядок. Она сердито покрикивала на нас, но мы не обращали на нее внимания. Наконец терпение ее лопнуло, и она сердито сказала отцу:

- Да перестать ты дурачится! Ишь, распрыгался, как козел! Шел бы, лучше, свиней в стайке закрыл, а то ночью заморозок обещают.

Отец, не желая слушать ее ворчание по поводу его безалаберности и бесхозяйственности, которое непременно последовало бы в случае отказа, накинул фуфайку и пошел на улицу. Он отсутствовал минут тридцать. Мать уже начала беспокоится, не отправился ли он к соседям «добавить», как вдруг дверь распахнулась, и в дом, неся с собою холодный воздух октябрьской ночи, ввалился отец. Он был страшно бледен, руки его дрожали. Но первое, что бросалось в глаза – он был совершенно трезв.

- Люда, - позвал он мать, - пойди сюда.

Та, предчувствуя что-то недоброе, подбежала и испуганно стала его тормошить:

- Что? Что случилось?

- Пойдем со мной.

- Куда?

- На улицу. Ну, пойдем!

Отец взял керосиновый фонарь. Они вышли, но вскоре вернулись обратно. Лицо матери было расстроенным, а отец был уже, как обычно, весел. Он снова улыбался и шутил. Но улыбка его была какая-то неестественная, а в голосе слышалась непонятная, необъяснимая усталость… Усталость, вызванная попытками усилием воли подавить охвативший сознание страх.

Что с ним тогда произошло, я узнал только спустя много лет. Когда я уже стал взрослым, отец однажды рассказал мне обо всем случившемся. Вот его рассказ:

«Вышел я из дому и в сарай направился. Ночь незвездная, морозно, луны на небе нет. Темнота, хоть глаз выколи. И что интересно, Дозор (наша овчарка) обычно всегда ко мне выбегал, а тут сидит в будке, не выходит. Закрыл я свиней, значит. Курю, стою. Вдруг кто-то меня сзади по плечу – хлоп! Я оборачиваюсь – мужик какой-то незнакомый стоит. Какой он из себя – не разобрал, темно было, только разглядел, что высокий – меня на голову выше будет. Я еще подумал: «Как он здесь оказался? Калитка – то ведь заперта, да и Дозор почему-то не лаял». А он стоит, смотрит на меня, глаза в темноте огнем горят, да все ярче… Стоит, смотрит пристально и молчит. И я молчу. Хочу спросить, мол, как ты сюда попал, и что тебе здесь надо, а не могу. В горле пересохло, язык не шевелится. Никогда ничего я в жизни не боялся, а тут испугался не на шутку. Долго мы так стояли. Только вдруг он спрашивает:

- Ты, говорят, шутить больно любишь. Над женой смеешься?

Тут и ко мне дар речи вернулся:

- Какое, - говорю, - твое собачье дело?

А он мне:

- Да ты не ругайся. Сейчас мы с тобою вместе над ней пошутим.

И засмеялся недобро. Плюнул я, хотел в дом идти. Только он поперек дороги мне встал и говорит:

- Да ты не спеши, нам с тобою одно дело сделать надо.

И с этими словами выхватил из-за спины петлю веревочную, накинул мне на шею и давай душить.

Здоровый он был, да и я растерялся. Повалил он меня на землю, петлю все туже затягивает. Слава Богу, успел я под веревку руку засунуть. Собрался из последних сил, сбросил его с себя. Вскочил на ноги, петлю с себя сорвал. А он, гад, проворный, тоже уже на ногах, и опять ко мне. Да только я уже в себя пришёл: развернулся, да как заеду ему со всей силы прямо в лоб. Он отлетел, стукнулся головой о сарай и упал. Я к нему подскочил, хотел еще добавить, чтоб шутки подобные шутить неповадно было. Смотрю, а никого нет. А из того места, куда он упал, дым столбом валит. Тут я совсем струхнул. Повернулся и хотел, было домой поскорей. Куда там! Ноги как ватные, насилу переставлял. Кое-как до двери доплелся. Ну а дальше что было, ты и сам знаешь.

Вышли мы с матерью на улицу, фонарём посветил я – подозрительного вроде ничего нет. Я ей про то, что случилось рассказывать не стал – она и так женщина пугливая. Притворился я, будто пошутил. Она обиделась, конечно, но поверила. Другим тоже никому не рассказывал. Расскажешь – скажут, что все это мне с пьяных глаз померещилось. Ладно бы просто не поверили, а то еще смеяться начнут. Мне-то ничего, да нельзя с такими вещами шутить. Я раньше, по глупости своей, то же шутил. Почему тебе рассказываю? Ты ведь у меня умный, ты поймешь…»

Он себя хочу добавить, что с того самого случая отец, к большому удивлению матери, перестал подшучивать над ее суеверностью. На этом можно было бы поставить точку, если бы не одно обстоятельство, на которое тогда я не обратил внимания.

В ту странную ночь повесился отец моей одноклассницы. Они жили неподалеку от нас. Он очень любил играть с нами, ребятишками: мастерил нам кораблики и вертушки, рассказывал страшные сказки, от которых захватывало дух. Я никак не мог поверить, что он умер. Это был очень крупный и очень сильный, жизнерадостный человек. С моим отцом они были приятелями. Что послужило причиной его самоубийства, осталось неизвестным. На похоронах отец мой, бросив в могилу горсть земли, сказал непонятную никому фразу:

- Что ж ты себя не пересилил? А ведь жил бы…

1991 г.

*****

             Средь студенистых туч желток луны. Беззвучно смеются щербатые звезды… Смеются над глупцами, с нетерпением ожидающими их падения, чтобы загадать желание, которое так никогда и не сбудется. А кто-то не спит, терзаясь в бесполезных попытках передать то, что у него на душе. И этот кто-то – я. В отблесках свечи мерцают на стене тени тех, кто когда-то, как и я пытался…

А впрочем, кому хоть раз в жизни не хотелось зажечь свечу, и, слушая ее слабый говор-потреск, писать… писать… писать…

Кот, греющийся у меня в ногах, навострил уши – в город крадется осень. Утром, выйдя на улицу, люди поймут, что что-то изменилось. Осень… Золотая осень…Романтика… Медленное кружение листьев, последние улыбки солнца, ласковые и в тоже время какие-то беспомощные, подобные  детским несбывшимся мечтам, наивным и милым, но, увы, лишь изредка вспыхивающим в  памяти, что бы еще раз взгрустнулось о той чистоте помыслов, которую мы  растеряли с годами.

  Дыхание смерти (кто знает, чьей?) пугает пламя  свечи.  В окно мое корявыми пальцами скребется старый юродивый клен. Делаю вид, что не слышу – не хочу пускать; опять начнет он в чем-то меня убеждать, бормотать что-то непонятное, мешая писать.

Только вот не пишется что-то…Отложил бумагу и перо, гашу свечу – скоро рассвет.  Забился, затрепетал лоскуток пламени в страстном желании сорваться с места и … улететь. Но это не в его силах. Смирился. И тело его, покрывшись мелкой дрожью, ждет своего конца. Я дунул еще раз. Свеча погасла.

Кто не пытался писать стихов?