Литературный сайт — стихи, проза, творчество

Однажды я познакомился со стариком-евреем. Он сидел на скамье в парке и, откинув голову, с интересом рассматривал проплывающие по небу облака. У него было худощавое лицо, покрытые щетиной рыхлые щёки. На ногах бордовые тапочки: недавно его выписали из психиатрической клиники, и он не успел обзавестись другой обувью.
– А вы знаете, молодой человек, – обратился он ко мне, когда я присел рядом с ним, так как в этом парке была только одна скамья.
– Что? – спросил я.
– У каждого человека в голове присутствуют шарики, – с расстановкой проговорил он.
– А вы что, в морге работали? – поинтересовался я.
При этих словах губы его искривились, глаза сузились. Он нервно сжал ладони в горбатые кулачки и каким-то неестественно-нежным голосом вытянул, как из трубочки:
– Не обижайте старость! Как вам не стыдно!
Признаться, я слегка растерялся. Мне совсем не хотелось его обижать. К тому же, я подумал, что такие люди, как он, – одиноки сверх меры и поэтому вынуждены заботиться о себе сами, часто получая от жизни тумаки и затрещины.
Чтобы хоть как-то залатать сложившееся обо мне представление, я встал и по-дружески пожал ему руку.
Он продолжал:
– Шарики в голове – не то, что материя, как вы, наверно, подумали. Благодаря шарикам человечество выбралось из пещер, облеклось в религию, окружило себя великолепными памятниками культуры. На этих шариках зиждется мироздание! Но, когда к их носителю приходит смерть, прошу извинить меня за столь обнажённый факт, они лопаются, исчезают – как будто их вовсе не было.
– Это очень печально, – силясь подавить улыбку, произнёс я.
– Нет! – вскочил он, и глаза его загорелись, как у заядлого миссионера, проповедующего в кругу дикарей.
– Не исключено, что вы считаете меня сумасшедшим, – после минутной паузы продолжал он. – Но разве навешивать ярлыки – не проще всего? Моя бабушка, её имя Роза – вы ведь никогда не слыхали о ней, – умерла под пытками в застенках НКВД, где, кстати, служил мой дедушка. И все шарики в её голове полопались – все, за исключением одного.
– Должно быть, это был какой-то особенный шарик, – не выдержал я.
– Ну что вы, самый обыкновенный, – тряхнул он рукой. – Однако, в отличие от остальных шариков, в нём пребывала её душа. Когда сердце моей бабушки остановилось, он незаметно выскользнул из её головы, воспарил в небеса, чтобы – вопреки пережитым ужасам – распечататься в ладонях единого Бога.
На этом мой собеседник замолк. Опустился на скамью и снова уставился в облака, не обращая на меня абсолютно никакого внимания – как если бы я только что лопнул, не оставив после себя ничего существенного.
Изготовившись задать старику ещё вопрос, я огляделся по сторонам и обнаружил, что в парке, кроме нас двоих, нет ни одного человека.
– Но что же, по-вашему, пребывает в остальных шариках? – в тишине прозвучал мой голос.
– Это вы мне? – пробормотал он, и плечи его передёрнулись.
– Да, вам, – не унимался я.
– Иллюзии, – со вздохом некоторого сожаления вымолвил он, – и ничего более. А теперь идите, оставьте меня в покое, – тяжело закашлялся он, наклонился и запечатлел на асфальте сгусток запёкшейся крови.
Я развернулся и поспешил уйти. Но в конце аллеи почему-то остановился, оглянулся на старика. Он как ни в чём не бывало сидел в одиночестве на скамье, выставив напоказ, неизвестно для кого, свои бордовые тапочки.
Больше мне никогда не случалось видеть его.

– Городские муравьи отличаются от сельских именно своей неспособностью дышать экологически чистым воздухом, – объяснял в зоомагазине продавец Николаю Петровичу. – Поэтому, если вы приобретёте у нас сельского муравья, вам придётся купить у нас и воздухоочистительное устройство и установить его у себя в квартире, обеспечив тем самым вашему питомцу дыхательную среду.

Николай Петрович нахмурился. Он ещё сегодня утром нескольких городских башмаками по асфальту размазал. Зачем же ему городские, если их на улице бесплатно насобирать можно? Нет, так не пойдёт. В самый раз обзавестись сельской живностью. И сельский муравей – замечательное тому начало.

Николай Петрович выбрал из кучи самого, на его взгляд, симпатичного муравьишку, повертел устройство в руках и, рассчитавшись за то и за это, довольный в обе щеки, вышел из магазина, радуясь уму своему и сообразительности.

Дома на диване его ждала дама с обнажённой грудью и сердцем – его любовница. Николай Петрович незамедлительно похвастался перед ней своими новоприобретениями. Лично установил в квартире воздухоочистительное устройство и, стряхнув муравья в пластмассовый тазик, всецело предался плотским утехам.

К девяти часам вечера у его любовницы ни с того ни с сего закружилась голова и закололо в боку. Она отказалась продолжить с Николаем Петровичем половой акт. Он не стал настаивать и разрешил ей покинуть своё жилище. Лёг спать. А утром обнаружил, что давление у него поднялось. Но, будучи всё ещё в добром расположении духа, охарактеризовал своё давление как «приподнятое». Покормил муравьишку яичным желтком и подсолнечным маслом и побежал на службу.

На улице ему полегчало. И он решил прикупить для себя сразу четыре пончика с кремом, хотя обычно покупал только два. На службе был вежлив и даже игрив. Отпускал комплименты. Перекинулся с директором в преферанс.

Вечером возвратился домой. Заглянул в тазик – проверить, жив ли его питомец. Да, он был жив и энергично перебирал лапками, выделывая всевозможные сальто и выкрутасы. Воздухоочистительное устройство работало без перебоев. И Николай Петрович ещё раз порадовался своему  выдающемуся уму и сообразительности.

А ночью ему приснился кошмар. Какое-то расплывчатое, большеглазое существо ухватило его за шею и принялось окунать в ванну, до краёв наполненную водой. Николай Петрович закричал и проснулся. Пот ручьями лился с него. В голове гудело. А дышать было очень болезненно, очень трудно. Он приподнялся с дивана. Зажёг лампу. Необходимо срочно найти какие-нибудь таблетки! Выпрямился во весь рост. И, пошатываясь, побрёл к серванту. На пути ему встретился муравей. Он по-прежнему улыбался своему хозяину и протягивал к нему свои шустрые лапки. «Жрать хочет» – подумалось Николаю Петровичу. «Ничего, потерпишь» – чуть было не сорвалось с его побледневших уст, но в это самое мгновение ноги его подкосились, плечи подпрыгнули выше ушей; и он в беспамятстве повалился на тазик, который не замедлил перевернуться. Воцарилась полная тишина. И лишь проезжающие за окнами автомобили иногда вспугивали её.

На следующий день в квартиру Николая Петровича заглянула его любовница. Недавно она обзавелась новыми итальянскими шмотками и теперь хотела ему продемонстрировать их на своём теле. Распахнула входную дверь. И, сделав парочку шажков, ойкнула. Николай Петрович, раскинув руки, неподвижно лежал на полу. Не дышал. Сердце его не билось. А из лунки его пупка выскочил муравей и помахал оторопевшей женщине лапкой.

Через час милиция понаехала. Принялись выяснять обстоятельства смерти Николая Петровича. Следователь долго ходил по комнате, внимательно изучая подробности интерьера. Извлёк из пупка поостывшего трупа удивлённого муравьишку и как улику заточил в майонезной баночке. Затем подошёл к воздухоочистительному устройству, аккуратно отвинтил его от стены и, запаковав, отправил на экспертизу.

А по истечении нескольких дней в личном деле Николая Петровича среди прочих записей появилась такая, выделенная жирным шрифтом: скончался в результате отравления экологически чистым воздухом.

– И действительно, – с философическим выражением говорил в кабинете следователь своему подчинённому, – вполне закономерный финал для Николая Петровича. – Потому что ни сельским, а именно городским муравьём он был. И уж если завёл у себя в квартире сельского муравья и установил для него воздухоочистительное устройство, то хотя бы потрудился время от времени форточку для себя открывать.

От француженок пахнет французами. А от тебя, Любушка, ввечеру, – туалетной водой. Французской. Только не вьются вокруг тебя ухажёры: ни Жоры, ни Пети, ни Емельяны Васильевичи. Всё живёшь ты одна-одинёшенька в России, в грёбаном своём Уренгое. И никто с тобой добрым словечком не перемолвится. Не приголубит.

Дом у тебя частный. Огород двадцать соток. Сарай. А в нём жёрдочка. А на ней курочка восседает. Головушка у неё платочком ситцевым перехвачена. Это тебе так приспичило. Нет у тебя ребёночков. Вот и взираешь ты на Лизу, на курочку свою, как на дщерь родненькую. Ласковые слова молвишь и кормишь с ладони зёрнышками отборными. А она тебе взамен о житье своём сарайном кудахчет сладкоголосо. Да, о житье сарайном, потому как, вроде бы, и не о чем больше.

Смотришь по сторонам и видишь: пьянь одна подзаборная шляется. И людьми-то их не назвать. Будто тени они, низвергнутые в этот мир затмением солнца. Ни прошлого у них, ни будущего. Ничегошеньки нет. Внезапно возникают перед твоими чувствительными очами и, вздохнув, прозвенев стеклотарой, утекают во сыру землицу на веки вечныя.

Эх, Люба. Любушка! Не повезло тебе. И на что тебя мамка в России-то родила? Это олигарховым дочкам в России жить хорошо. А тебе, девке простоволосой, чумазенькой, не житьё, а мука сплошная. Некому тебя под венец вести. Был, правда, Стёпка один. Так ведь даже до калитки твоей не доплёлся. Прислонился к берёзе, вздохнул и утёк под неё. И только облако перегара там, где стоял он, повисло. Да и то ненадолго.

Вот и остаётся тебе курочку нянчить, убаюкивать иногда, положа себе на колени. А ввечеру надеваешь ты самое красивое своё платьице, прихорашиваешься; вынимаешь из-под подушки водичку французскую, ароматную, которую ещё мамка твоя через почту на последние деньги выписала, и распыляешь по телу своему нетроганному. А потом выходишь во двор и место на завалинке занимаешь. Ждёшь себе кавалера. Сердце своё готова ему отдать. Душу. И даже курочкой Лизой попотчевать, если он скажет. Однако не судьба. Несудьба. Почту вашу снесли. Почтальон в петлю сунулся. Провели в Уренгой Интернет. Но тебе-то что с этого? Ты всё равно им пользоваться не умеешь. Бедная, одинокая моя Любушка.