Литературный сайт – стихи, проза, творчество

                                                          МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 1 (2).  МАТАДЖИ.

                                                                    (продолжение Часть1)

Я все еще была в состоянии более отрешенном, чтобы как-то помыслить о себе в плане дальнейшего развития событий. Я лежала и мысленно говорила с Богом, по сути наслаждаясь этим нектаром, не желая от него оторваться, как и не желая кому-либо объяснять свое состояние, ибо понимала, что для обычного человека это почти недосягаемо, не представляемо, мыслью необозримо. Хотела или нет, но я уже вверяла себя Богу, абсолютно надеясь на Него и не видя, каким может быть исход, да и он мне казался весьма отдаленным, но и не простым. Я лежала, желая как-то и выйти из этого затянувшегося состояния безделия, но когда я услышала, как с той стороны входной двери Саша провернул ключ, я первым долгом подумала, что он вызвал скорую и все это время внизу у подъезда караулил ее, хотя казалось, что прошла целая вечность.

Но… что это? В залу стали входить матаджи. Все понятно. Анисимович поехал за ними, мысля просто: «  Поскольку вы ее вовлекли ее в свою религиозную организацию, то смотрите и исправляйте, что получилось сами… Теперь думайте, разбирайтесь, как быть». Во всяком случае такой подтекст носил его поступок. В одно мгновение я осознала свое положение в их глазах. Ну, что можно подумать о женщине абсолютно неприбранной, нерасчесанной, ненакрашенной, одетой лежащей в постели, некрасивой, почти зачуханой,  в неприбранной  квартире, где на кухне  грязные тарелки, в ванной  нестиранное белье, в холодильнике более, чем скромно, следы пыли на мебели и на лице абсолютное безучастие, бледность, нездоровый вид… Во всяком случае  самой себе я именно так себя представляла и крайне не хотела вот так предстать перед другими, тем более перед матаджами и надеялась несколько позже, но со всеми своими делами справиться, но не теперь, к тому же нищенская обстановка в квартире, крайне нуждающейся в ремонте, плохая одежда, скудость еды в холодильнике и почти отсутствие постельного белья…  как можно было объяснить им всю эту обстановку, если они искренне полагали, что я должно быть не столь бедна, если судить по моим пожертвованиям, но об этом также потом. Поступок мужа я  в себе не одобрила и просто наблюдала изнутри, что далее за этим последует. Матаджи, их было четыре или пять человек, во главе со старшей, Тунгой Падрой, почти сразу, оценив по своему обстановку, заняли ключевые позиции. Одни занялись уборкой квартиры, чему я как могла сопротивлялась, поскольку это была вещь как бы сокровенная, ибо в другой ситуации могла навести и наводила исключительный порядок и очень не хотелось, чтобы недостатки семьи стали предметом чужих мнений или осуждений, ибо они были те же люди, молодые, неопытные, не знающие истинной добродетели; другие –  занялись приготовлением  прасада, Тунга Падра, дважды инициированная матаджа, получившая недавно Брахмана, села подле меня, начав несколько вкрадчиво и осторожно со мной говорить, как с больной. Я готова была говорить нормальным голосом, как и нормально объяснить суть дела, я готова была встать и начать прибирать со всеми, но Бог дал мне очень тихий голос, слабость во всем теле, ноги буквально подкашивались и я не могла идти иначе, нежели держась за стенку, полное отсутствие аппетита и легкую благодарность все же всем, кто посетил меня, как и недоумение, поскольку они вынуждены были оставить свою службу и другие свои дела, что меня не могло не беспокоить, хотя я и понимала, что и это есть преданное служение, и они это также понимают. Однако, разговор с Тунгой Падрой и с другими матаджами до сих пор отзывается во мне горечью, как и болью, как и то, что из этого последовало. Но из многих и многих они были лучшими и, если сделали что-то не так или сказали не так,  – они исходили из того, что знали, исходя из ступени своего религиозного понимания и каждого вел Бог, исходя из его качеств и духовной ступени на тот данный момент. Но, повторяю, они должны были  первыми из многих и под любым предлогом и не смотря ни на какие свои качества, но быть приведены ко мне Богом Кришной, Тем, Кому они служили, ибо на мне лежала миссия и были они приведены Богом к той, которая должна была взять из Рук Бога и передать всем те совершенные духовные знания, которые им не мог дать ни один другой духовный учитель, и им или многим из них предстояло еще их изучать и в этом мире и в этой жизни нести другим, как Лично, Сегодняшнее Слово Бога, претворяющее в реальность предсказания Духовных учителей о том, что не за горами тот день, когда Имя Бога Кришны, Он же Аллах, Будда, Иегова, Иисус будет у всех на устах и с этого начнется тот золотой век, который жемчужиной будет вкраплен в век общего раздора – Кали-югу, в век, которому и предсказано начаться с 2012 года, и который должен был Через Новые Писания дать новое сознание Человеку. Как в свое время пастухи пришли и благословили рождение Иисуса, так приход матаджей было своего рода все же и не смотря ни на что благословением моему пути, имели именно такой  как бы символический смысл, как и признаком удачи и важности предстоящих на Земле событий. Ибо в начале третьего тысячелетия данные Богом через меня Святые Писания, воистину, поднимут Землю из затяжного и очень греховного падения в котором рассчитывать на процветание без помощи Бога, что есть Слово Бога, невозможно.

- Что же с Вами произошло? – спросила Тунга Падра.

- Со Мной заговорил Бог Кришна, отвечала я, не надеясь на какую-либо бурную реакцию.

- Этого не может быть, Наташа. Это глупость, ерунда, Вы себе вомнили… Бог не станет говорить с каждым.

- Но со мной говорит именно Бог, – я попыталась возразить, и с грустью подумала, что этот факт я ни смогу доказать, что это слишком непросто, неординарно.

Тунга Падра встала, ушла на кухню. Минуту спустя пришла другая матаджа, присела с краю на диван. Я начинала понимать, что все они в курсе, что этот вопрос они хоть в небольшой мере, но обсудили с подачи мужа и уже имели к этому определенное отношение, как и позицию, отнюдь не собираясь сдаваться, но помочь всеми доступными им способами, одним из которых были проповеди и убеждения.

- Наташа, – начала она, как бы продолжая наставления и возражения Тунги Падры, – Вы не должны быть такими доверчивыми. Мало ли какая сущность в вас завладела Вами. Знаете ли вы, что в человеке присутствуют также десятки полубогов, а также демонические существа…

- Со мной говорит Бог Кришна, – настаивала я, нисколько не сомневаясь в истинности своих слов. – Мне Бог показал Себя. И никто другой, но только Бог может изнутри человека его мыслью говорить с ним…

- А вы знаете, что с Тунгой Падрой было то же самое? Они и слушать его не стала!  Но она нашла в себе силы и аргументы. Она постоянно читала молитвы, говорила мантру и  просила Нарасимху, защитника всех преданных. Ведь, это оскорбление Бога, посчитать какое-то демоническое существо в себе за Бога и поклоняться ему. Ведь это – падение!

Однако, выбивать Бога из меня все же решительно взялась сама брахман. Прийдя на смену так и не убедившей меня матадже, она бросила себе на помощь всю духовную артиллерию слов  и аргументов, склонилась надо мной так низко, что я под  давлением ее взгляда и столь близкого дыхания,  одного ее желания все из меня одним махом вышибить, почувствовала себя крайне действительно придавленной и униженной. И здесь она позволила сделать то, что несколько отрезвило меня и мысль устремилась за советом к Богу. До сих пор ощущаю, как ее ладони наотмашь хлещут меня по лицу, не зная устали и пощады. Она била меня, как бьют истеричек или  вводят в сознание, била лежачую, слабую, не имеющую, что сказать более сказанного, как посмевшую возомнить о себе… Не меньше двадцати звонких и беспощадных все выбивающих пощечин обрушилось на меня, сначала поразив, потом изумив, затем оскорбив, затем дав понимание, что это также и больно.  «Как мне быть с этим?» – спросила я Бога. И не поняла, как это произошло. Бог Сам открыл мои уста и голосом более твердым сказал: «Хватит!». Этого от меня Тунга Падра никак не ожидала, ибо считала, что такое деяние от самого Брахмана есть величайшая милость, тем более, если я просто считалась другом преданных. И вдруг – такое несмирение. Она буквально встрепенулась от этого одного слова.  Однако Бог решил показать мне еще кое-что. Я лежала, закрыв глаза, чувствуя, что лицо мое ничего не выражает и тем вводит многих как бы в заблуждение относительно моего истинного состояния. Однако, взгляд  Тунги Падры я чувствовала на себе хорошо и ожидала, что за этим последует. Смотри, сказал Бог. И в это мгновение я констатировала, что едва склоненная моя голова как бы резко откинулась в сторону. Такое движение головы может быть, когда человек или теряет сознание или умирает, ничто не шевельнулось на моем лице. Моим состоянием, как и телом, владел Бог.Тунга Падра тотчас резко встала и вышла из комнаты, поразив меня одной мыслью, а вместе с ней и печалью. Она не поступила так, как поступил бы любой неверующий человек. Она не стала об меня марать руки, не стала рисковать, ибо могла оскверниться. Ведь, это движение можно было трактовать, как смерть или потерю сознания. Преданные не должны смотреть на умерших, касаться их. Она воистину побеспокоилась о себе. В подобной ситуации  я бы первым долгом нащупала  пульс человека,  в моей жизни такое уже было и не однократно (однажды  я, к сожалению, у незнакомого мне мужчины,  лежащего на улице,  пульс так и не нашла). Но она ушла на кухню и никто в течение продолжительного времени в залу, где я лежала, не вошел. Значит и мужу она не пожелала сказать… Вроде бы мелочи… Но сколько таких досадных мелочей в качествах преданных показал мне Бог, тех, кто были отнюдь не новички в преданном служении и более того, уже уверенно шли по ступеням духовной земной иерархии. Показав мне качества Тунги Падры, свидетельствующие о ее самонадеянности и немилосердии, Бог ее в свое время именно через эти качества и наказал, свергнув из старшей матаджи в рядовые, ибо одна из матедж проявила несмирение и не оценила милость пощечин самого брахмана, но поведала об избиении старшему преданному ростовского искона. Однако, в тот или последующий день Бог позволил мне показать себя тем способом, который считался лучшим. Прибрав у меня, приготовив прасад, матаджи  занялись чтением мантры. Стала читать мантру и я. Так, как я читала мантру, не читал никто. Она была очень четкая и очень быстрая, в меру звучная и имена Бога, словно Горошинки перекатывались во рту, наслаждая меня всегда и постепенно вводя в состояние транса, когда начинала кружиться голова и легкое опьянение от духовной силы слов буквально покачивало меня и уносило в невероятно наслаждающее состояние блаженства, граничащее с потерей сознания. О реализации преданного судят всегда только по мантре. Моя мантра была лучшая и Тунге Падре и другим матаджам пришлось это признать. «У вас хорошая мантра», – сказала Тунга Падра, на что мне хотелось сказать, что такая мантра дана мне Богом сразу, как только я стала вибрировать святые имена Бога и об этом мне говорили многие. И это я не утратила и теперь. Но я больше молчала в этом направлении, ибо отстаивать себя было не в моем духе, как и восхвалять себя (но внутренне констатировать события я могла и желала всегда, тем более теперь с Богом, в котором находила постоянную поддержку и не раз убеждалась позже, что Бог не делал мне скидки и категорически не позволял делать то, что считалось неблагоприятным или поспешным или неверным суждением или деянием, хотя некоторые ошибки имели поучительный характер и Бог Своею Волей порою понуждал избирать те пути), и была благодарна Богу хоть за такую поддержку, и не раз убеждалась, что пути Бога неисповедимы и поддержка и помощь Бога меня никогда не покидала и не покидает. Три дня матаджи были у нас и,  как могли, сменяя друг друга, помогали мне в моем хозяйстве и в последний день объявили мне, что собираются поехать со мною к знахарке, она же предсказательница, она же ясновидящая с целью оказать мне помощь мистическим путем, что вызвало у меня, с одной стороны, интерес, а с другой – абсолютный протест, как и крайнее неудовлетворение. Однако Бог во мне не возражал, и я поняла, что Он снова что-то хочет мне показать. Я, следуя Воле Бога, доверилась надвигающимся событиям, но в некоторых вопросах  все же проявила принципиальность, которая мне и была присуща. О том, что надо поехать, меня долго убеждал Саша. Было понятно, что план поездки и все необходимое они уже обговорили. Мне же хотелось посмотреть на этот процесс, на саму предсказательницу, что называется живьем, на ее методы и что из этого последует. Будучи несколько наивной, я полагала, что, возможно, Бог через эту женщину, все видящую, через ее мистические трюки как-то подскажет им всем, что со мною действительно Говорит Сам Бог (и этим будут расставлены все точки над i). Отнюдь. Бог такую цель перед Собой не ставил. И сколько бы Бог со мной не говорил, Он всегда сначала вел и показывал, и я часто извлекала совсем не то, что ожидала. Но, а как Бог убедит всех в том, что Он со мной Говорит – это для меня не видно и теперь, хотя я склонна думать, что сначала Бог показывает всем, Что Он через меня дает, а потом уже и укажет на меня(как на ту, которая берет из Рук Самого Бога, т.е. говорит с Богом), поскольку так лучше, нежели указать сначала на меня, и что с этим делать, если пока за этим ничего не стоит(т.е. не написано Святое послание).

Поездка к ясновидящей состоялась  одиннадцатого сентября 1993 года. Я хорошо запомнила этот день, поскольку, когда мы стояли уже на остановке, Бог Сказал мне: «Спроси, какое сегодня число».  Всю дорогу, пока мы ехали, я мысленно общалась с Богом в себе, несколько недоумевая, почему Он так повел, какая в этом необходимость, ибо никогда не приветствовала никаких окольных путей, никакого поиска Истины через вещи сомнительные и людей, деяния которых сердце не принимало. Эта женщина жила в одной из деревень Ростовской области и примерно через час езды автобусом нам предстояло идти широкой проселочной дорогой с полчаса. День выдался прохладный, однако, солнце время от времени выглядывающее из-за ,  чуть-чуть, но ослабило некоторую внутреннюю напряженность, однако меня немного знобило, я не могла никак согреться и было такое ощущение, что каждый мой шаг мне дается с неимоверным трудом и сердце бьется очень медленно. Это действительно походило на истину, ибо свой пульс я едва прощупывала и в таком состоянии я едва перекидывалась словами с матаджами, хотя я их всех хорошо знала  и испытывала к ним всегда самые добрые чувства и почтение за то, что они служат моему Кришне, но ситуация была другая и мне казалось, что они все не уважают меня, ибо мне было сказано чрез них, что Тунга-Падра запретила посещать мне храм (это был храм, где жили только матаджи, на Братском,95). Такая форма запрета через других, без объяснений, без должного подхода к особенности ситуации во мне отозвались с болью, и это посещение ясновидящей я теперь расценивала, как  «что мы можем, что от нас зависит, то мы и делаем и на этом закончим». Бог Кришна не торопился меня утешить, ибо так Он не вел, но через конкретный результат. К тому же с Богом, как бы не поворачивались события против меня, я всегда в итоге оказывалась на высоте, или в выигрыше, или приобретала новый опыт и понимание столь разительные, что хотелось тотчас записывать, но эти откровения сами укладывались во мне и становились моим достоянием, которым я пользуюсь и теперь. Но об этом я тогда не знала. Мои не очень веселые размышления были прерваны одной из матадж, которая сказала, указывая вперед: «Посмотрите, она нас уже ждет!». Действительно, впереди нас в метрах ста у края дороги стояла женщина лет пятидесяти, невысокая, среднего сложения, скромно одетая, в платке. Похоже, это была армянка. Она повела нас на свою улицу и скоро мое любопытство начинало постепенно, но верно насыщаться. По тому, как она нас встретила, я поняла, что они знают друг друга, но была поражена, почему не одна из сторон не поздоровалась. На мое же приветствие она не ответила. Мы вошли во двор и сразу же завернули в небольшую саманную пристройку, не доходя до хозяйского дома. Домочадцы то там, то здесь суетились во дворе, и наш приход для них был естествен. Помню, что комната, в которой я очутилась, была небольшой, посредине стол, у окна газовая плита и еще небольшой столик рядом, вдоль стены деревянный как сбитый из досок, шкаф с многочисленными отделами, в каждом из которых лежал сверток. Таких отделов мне показалось очень много, может быть около ста. «Принесли?» – коротко спросила хозяйка. Одна из матадж  сняла сумку с плеча и подала ей тоже сверток, который незамедлительно оказался в своем отделе. Никакой колдовской атрибутики  в комнате не было и не помню, были ли иконы, хотя склонна думать, что были, ибо иначе Бог сюда бы их не привел. В поведении женщины я пыталась угадать, что с порога она поняла обо мне. Но ни ею, ни  ее манипуляциями и ни ее речью мне  предстояло быть как-то потрясенной. Я увидела другое. Матаджи хорошо ее знали, о чем можно было судить по их речи. Однако, не я оказалась предметом внимания, но в большей степени они сами, ибо каждая была заинтересована своей судьбой и каждая торопилась задать свой вопрос относительно будущего. Меня усадили на скамейку у стены, сели и другие матаджи, но каждая приглашалась к столу и с нею отдельно гадалка или ясновидящая вела неспешный разговор, из которого я понимала, что она в курсе всех проблем каждой, ибо такие встречи между ними были, судя по всему, неоднократными. Но когда очередь дошла до меня, я почувствовала некоторый холодок в ее взгляде, предначертавший ее осведомленность с их подачи обо мне и моих событиях, думаю, что в искаженном виде. Мое лицо не выражало пристрастие. Поэтому тот внимательный взгляд, который скользнул по мне, не дал, думаю, ей информацию, что называется сходу. Поэтому ей пришлось довольствоваться тем пониманием, которое в ней относительно меня, как предмета излечения или предсказания, пока было. Поговорв со мною что называется невпопад, она взяла металлическую тарелку и положила на нее что-то вроде скомканной бумаги, включила газ и поставила на огонь. Через некоторое время бумага вспыхнула. Когда бумага догорела, она по пеплу стала рассказывать мне мою будущую судьбу. Начала она с того, что пепел расположился продолговатой горкой, напоминая ей могилу. Из этого следовало безутешное для меня предстоящее событие. Вскорости я должна была умереть. Преданные смотрели на меня выжидающе, однако известие такого рода никак не воздействовало на меня. Я и раньше замечала,  что внутреннее, что бы я не переживала, оставалось абсолютно недосягаемым для других. По этому поводу на меня и обижались, и спрашивали в упор. И теперь меня  внутренне напрягло абсолютно другое: как получилось, что матаджи, преданные Богу Кришне, изучающие Святые Писания могли прибегнуть к столь явному материалистичному и греховному в своей сути поступку. Это никак не состыковывалось с тем, что я уже о них знала, ибо даже полгода прожив в храме, многие из них уже светились одухотворенностью внешней и проявляли не слабый аскетизм, владели хорошо религиозной речью, хорошей джапой, выполняли религиозные принципы и контролировались и наставлялись Старшей матаджей, Тунгой Падрой, достойной многих не смотря ни на что похвал, как и почитания. Вся процедура, охватившая всех, заняла может быть часа полтора. Также молчаливо, как вошли, матаджи стали выходить. У порога одна из них задержалась, передавая деньги гадалке. Было сказано, когда снова придти. Не прощаясь, привычным движением закинув свои сумки за плечи, матаджи гуськом вышли со двора, а на мое «досвидание» снова не последовало ответа. Не разочарование, но грусть испытала я от того, что не увидела элементарной вежливости, столь не отягощающих и нормальных в человеческих отношений, не могла понять, почему так упорно она, эта гадалка хотела донести до меня мою смерть, словно настаивала на этом, хотела достучаться до моих ну хоть каких-нибудь эмоций и видимо пришла к выводу, что я точно больна, если этот факт никак не воспринимаю. Однако некоторые вещи мне хотелось выяснить. Мы скоро вышли на широкую ту самую проселочную дорогу, по которой шли ранее и устремились в направлении шоссе, где нас в свой час и должен был подобрать рейсовый автобус на Ростов.   На мой вопрос о деньгах, мне сказали, что деньги на все дал Саша. Также, что касается свертка, то в нем была купленная матаджами по указанию гадалки новая одежда для меня, деньги на которую опять же дал Саша. Некими магическими приемами  эта женщина должна была очистить или освятить или еще как-то поработать со всем, приобретенным матаджами для меня, чтобы я потом какой-то период ходила в этой одежде, тем спасая себя от порчи или наговора, от смерти или очень непредсказуемого и неблагоприятного события. На это я сказала, что больше я сюда никогда не приду и никогда эту одежду не одену, но выкину. Я высказала им свое удивление по поводу их решения, по поводу их связи с той, которая не имеет никакого отношения ни к Богу Кришне, ни к преданному служению. Вот здесь я негодовала, ибо были задеты мои жизненные принципы, мои религиозные чувства, и отход от истинной веры таким образом тех, кто должен был быть стоек и непреклонен к проявлению шаманизма в любом виде, кто не должен был иметь мистическое направление ума, до глубины возмущал меня, и  я еще не была достаточно гибкой в этом плане. Но убежденность пока меня невежественной, думаю, тоже была необходимо (ибо руками и устами невежественных тоже ведет и исправляет Бог), ибо кто-то же должен был указать на их духовные заблуждения, если это не смогла сделать столь высоко стоящая матаджа, коей была Тунга Падра. Теперь же столкнувшись с подобным, я бы скорее всего не осудила, но предоставила бы этот вопрос Богу, ибо такими методами, какими действовала я, не искореняют и не убеждают, но люди приходят к истине  каждый своим путем, постепенно, пока мистическая направленность сама себя не изживет, пока не насшибают шишек и сами не извлекут единственно точное для себя понимание. Только в этом случает достигнутое считается необратимым, а обретенное качество – Божественным. Причем каждый приходит к Богу Кришне по своему кругу и не факт, что они были столь высоки в преданном служении, хотя были старательны и исполнительны. Я не жила в храме, но Бог Кришна для меня  сразу стал моим жизненным устремлением. Только к Нему я всегда устремляла взгляд, как бы мне не было плохо, только от него ждала помощь и на Него рассчитывала. Это было нормой. Об этом предании себя Богу говорили всегда преданные, это должно было быть естественно и непоколебимо. Как могло случиться, что преданные и с благословения Тунги Падры решились на этот мало сказать греховный поступок?  Я могла где угодно уступить.  Ведь я полагала, что это путешествие было сделано ради меня одной, чтобы как-топомочь мне с их точки зрения выйти из моего положения. Я-то согласилась по своей причине. Но оказывается, все было куда хуже.  Матаджи рассказали мне и другое. Тунга Падра не была здоровой женщиной и иногда болезни буквально одолевали ее. Поэтому, изнеможенная в борьбе с недугами и по совету одного из преданных она как-то обратилась к целителю.  Сеансы ей помогли и на радости, почувствовав облегчение, посчитав целителя своим спасителем, она упада перед ним на колени (увы, не перед Богом!), так выражая  благодарность. Целитель стал как бы личным  спасителем преданных и когда приехавший в Ростов на Дону духовный учитель занемог, его также отвели на прием к этому, собственно, самозванцу. Здесь уже возмущению моему не было предела. Мне было не понятно, почему матаджи не могут никак понять, как и Тунга Падра, как и духовный учитель, такие простые вещи: Следует обращаться к Богу Кришне или только ко врачам, к тем, через кого Бог тоже может излечить. Я сказала, что Тунга Падра не достойна своего сана, она не может вести за собой, если в таких простых вещах не знает истину. В горечи я остановилась. Напротив меня стояли матаджи, пораженные тем, что я посмела открыть рот против Тунги Падры и духовного учителя. Но что мне было делать и что терять. Я была сама собой, я иначе не могла видеть и понимать.  Я сказала: «Я уверена, я больше, чем уверена, что Тунга Падра не права. Вы сами не знаете, что этот путь не авторитетный. Сам Бог не поддержит Вас!» . В этот момент Солнце, столь долгожданное, выглянуло из-за туч и так, что мое лицо в миг было обласкано его горячими осенними лучами, в то время, как матаджи стояли к солнцу спиной. Я приняла это за добрый знак и неприминула на это указать: «Смотрите, Сам Бог на моей стороне.». Несомненно, все мои слова были донесены до Тунги Падры, ибо в ее отношении ко мне впоследствии я еще долгое время ощущала холодок. Что же касается посещения храма, то для меня запретов не существовало, ибо сам Бог долго и неизменно туда вел. К тому же там пока жили мои дети. Переданную мне одежду от знахарки я выкинула в окно, и этот сверток был подобран дворничихой. Конечно, беды меня не обходили, но кто сказал, что их было больше, чем у других? И с Богом тогда, да и теперь я их благополучно миновала и преодолевала, вынося свои Уроки.

Но прежде, чем продолжать дальше в этом религиозном направлении, я думаю следует описать мой путь к Богу, осознанный и неосознанный с времен достаточно удалившихся, ибо и тогда меня вел Бог, как и каждого, и есть вещи, на которые следует посмотреть и рассказать другим, исходя из совершенных духовных знаний, все расставляющих по местам и показывающих судьбу человека материального, как путь, данный только Богом и имеющий несомненный смысл и назначение.

                                                          МОЯ ЖИЗНЬ. ЧАСТЬ 1. ВТОРОЕ НАЧАЛО.

Я никогда  не стала бы писать о себе, если бы не было на то Воли Бога, Лично и неоднократно, непосредственно указавшего мне на необходимость и такого послания Человечеству, ибо оно уникально тем, что  будет написано женщиной, которая  говорит с Богом и может описать свою жизнь с точки зрения Божественного присутствия Бога в жизни каждого.

После того, как со мной заговорил Бог, жизнь моя изменилась настолько кардинально и столько было в нее привнесено, что непросто вычленить, что в ней было самым главным и потрясающим, ибо каждый день стал и Милостью Бога, и Божественным Уроком, и претерпеванием, и той же аскезой, и непрерывным раздумьем. И все это в кругу самых близких людей, продолжающих жить своей жизнью, воспринимающих все чисто обывательски и с каждым днем все более и более располагающихся ко мне в чем-то, и в чем-то неизменно отдаляющихся…  Все это я еще поясню.

Только теперь, много лет спустя, я начинаю понимать, что вся моя жизнь, с самого рождения подготавливала меня к встрече со Всевышним. И не прост был этот путь, как и не легок, как и преподносил мне столько страданий, что вряд ли можно назвать  нормой для детского  в то время понимания. Но чему было суждено быть, что должно было быть осилено, то было осилено, что следовало извлечь, то и было извлечено.

Я неоднократно буду возвращаться к своему детству, отрочеству, юности, несомненно расскажу о своих родителях, тем более об отце, давшем мне столько Волею Бога, что без его Уроков я бы и не осилила Уроки Бога, вообще не была бы вовлечена в Божественный диалог, но противилась бы ему, ибо качества бы мои не позволили. Все мои родственники Были Богом расставлены и расположены ко мне так, что составляли достаточно благоприятную среду, однако не лелеющую меня, но и не враждебную, которая была лучшим, максимальным вариантом для моего развития всегда, как и для моего самовыражения, как и для развития других. Однако любовь ко всем моим родственникам всегда переполняла меня, но носила сдержанный и не навязчивый характер, я держалась на расстоянии, всегда находясь под неизменным влиянием своего собственного мира, мирка, из которого не умела выходить абсолютно, но едва и тотчас возвращалась, находя в себе, внутри себя все, что могло меня удовлетворить. Влияние прошлых жизней было неизменно, с первых моих шагов. Но и об этом позже и неоднократно мне придется рассказать.

Сколько я себя помню, я всегда находилась в состоянии некоторого предчувствия, в состоянии ожидания некоего события в моей жизни, что делало меня и внешне и внутренне обособленной, всегда серьезной, озадаченной самой собой, постоянно ищущей ответы о своем предназначении и неизменно связывающей это чувство с детской неосознанной, невысказанной любовью ко всему, к каждому, к растению, животному, человеку, устремленной к благодеяниям и абсолютно слабой в  притворении в реальной жизни, но живущей в этаких розовых облаках милосердия, и делающей очень не многое и так постигающей Божественные энергии удовлетворения, когда мне что-либо удавалось. Родители никогда не знали, не ведали, да и не пытались понять мой мир, предоставляя мне полную свободу абсолютно во всем во мне, но жестко ограничивая своим авторитетом хоть малейшие отклонения, на которые, мне кажется, я не шла и сознательно, ибо все, сколько-нибудь непристойное рождало во мне недетскую твердость и протест, как и отдаление, неприятие, уход в себя. Во времена моего детства не кишел такой греховный разгул, как теперь, и в этом я усматриваю Божий промысел,  во всяком случае,  для сохранения моей души, дабы она окрепла иными путями, как и иными путями обрела разумность и укрепила и приобрела те качества, которые я сама в себе нахожу достаточными, чтобы иметь право и благословение Бога нести другим. Выделяя себя из многих, я никогда не могла и помышлять о том пути, который мне был предначертан. Мое понимание о себе было двояким. С одной стороны, я видела, что никак не вписываюсь   в  естественные человеческие отношения, никак не могу разделять общепризнанные мнения, никак не могу соглашаться с вещами банальными, или глупыми, или обывательскими, никак не могу говорить на темы, которые  вызывали интерес у сверстников, сколько бы мне лет ни было, но, с другой стороны,  и притязания мои были достаточно скромными и далее, чем «учиться всю жизнь», не шли. Моя любознательность не имела границ на уровне мысли и желаний, связанных с науками, но память моя ничего не держала, кроме трех основных дисциплин и судьба ничего не давала, но математику, английский и Литературу.  В этой связи, неотступно чувствуя некое свое предназначение, я его скромно связывала с будущей написанной книгой, может быть не одной. Таково было мое осознание  с детства, можно сказать, с раннего детства и далее обозревать я не могла, как и претендовать. Но, а такие понимания, как деньги, слава, не говоря уже о власти – мне было чуждо с детства, как и теперь, как нечто абсолютно инородное, тяжелое, гнетущее, от чего желательно избавиться всеми путями… Поиски себя не прекращались. Я начинала писать стихи. Но все это был путь как бы на ощупь, первые шаги к себе, к своей душе, к пониманию, что творчество наслаждает, требует, ведет… Но и это было не то.

Мыслью вновь и вновь я обращаюсь к тому дню, когда Бог заговорил со мной. Несомненно, это не произошло спонтанно, этому предшествовало многое и многое, вся моя жизнь и, тем более, накануне. Дай Бог мне найти те слова, чтоб все передать так, как это было. Это было чудесно и очень непросто. Это был второй приход ко мне Бога в то время, как первый был в 1991 году. Но начну с 1993 года.

В тот день я ехала на автобусе  из храма. Мое состояние и без того трудно было передать, ибо во мне не умолкало состояние торжества, некой духовной благодати, непередаваемого умиротворения и чувства беспричинной избранности, которая уже произошла. И то, что еще может быть, хоть и не ожидалось, витало в моем сознании неясно,  предчувствие неземного по значимости события жило во мне давно, привнося в меня небольшое смятение и радость. Но не теперь, не сейчас, когда-нибудь…  Были уже сумерки, теплый августовский вечер, начало августа; дома мог быть только муж и никаких особых забот.

На этот раз из храма  я ехала не одна, но с попутчицей. Не помню, о чем мы говорили, но разговор непременно имел отношение к преданным. В какое-то мгновение я почувствовала в себе, во всем своем теле такую благость, такие великолепные Божественные энергии,   такое неземное, не знакомое  и ни с чем не сравнимое состояние, что не помню, как я вышла с автобуса, но помню, что я щла домой потрясенная и недоумевающая, медленно-медленно, не видя и не слыша более никого, как бы боясь потерять это состояние, вслушиваясь в него, осознавая его величие, догадываясь о его происхождении и внимая тому, Кто во мне одарил меня этим, как я осознавала, Божественным даром. То, в предчувствии чего я так долго находилось, оказалось столь неожиданным и по форме проявления грандиозным, что я терялась в догадках: «за что?». Далее, все, что со мной происходило,  было таковой силы, что я уже не помнила, был ли или не был Саша дома, говорил ли он мне что-либо или нет. Я вошла в детскую, присела на кровать, в реальном ожидании продолжения. И оно не замедлило произойти. Это было новое потрясение. Но это все было внутри меня, в моем состоянии великой сдержанности и самоконтроля, в сосредоточенности и в понимании особенности надвигающегося события, в котором моя роль была туманна и едва выплескивалось из меня: «это – ошибка, я – недостойна, что мне делать».  Со мной Заговорил Сам Бог. Бог сделал так, чтобы никто не мешал. И потому, я не помню на тот период никого рядом, никто не отвлекал, ибо я и сама не знала, что со мною и как это вообще возможно. Но это произошло. Не так, как в 1991 году, но о том –позже.

Средь внутреннего торжества и невероятного блаженства я услышала внутренний голос, который шел, как моя мысль. Бог изнутри обратился ко мне отличными от моей мысли словами, голосом необычайной глубины, голосом мужским, проникновенным, тихим, но таким, который никак не мог принадлежать мне лично. Я так не умела говорить, мыслить. Я – замерла, вся напряглась, вся была внимание и сосредоточенность. Я боялась шелохнуться. Я только внимала. Я еще не знала, что это именно Бог, хотя ожидание в этом направлении томило меня постоянно, все внутри предвещало и предвещало. Мысленный диалог с Богом начался. Невозможно описать дословно все сказанное Богом мне тогда. Я помню, что я робко и с почтением вопрошала и ловила себя на мысли, что произошла невероятная ошибка. И… кто Он?  Воистину, Бог не объявил, но подвел меня к тому, Кто со мной разговаривает. И это было не сразу. Я никогда не слышала подобного Голоса. Но с того дня и до сих пор Этот Голос, Сам Бог, так проявляющий Себя, не покидает меня. Пожалуй, разговор с Богом – мое высшее везение, моя ни с чем не сравнимая удача, мое единственное высшее прибежище. И кто бы мог подумать, но сколько было переговорено, сколько было пережито с этим Голосом, с Богом, с Божественной Милостью потом, день за днем. Сколько не простых дорог я с Богом прошла и сколько увидела, не выходя за грани человеческого бытия.

Очень хорошо я запомнила два момента на тот период, на тот вечер. Я мысленно сказала: «Я не знаю, Кто ты. Но ты пришел ко мне столь привлекательно, что я и думать не могу, что ты имеешь отношение к демону или полубогам или к другим сущностям. Я не шла никогда по пути зла или обиды другим, во всяком случае, никогда не желала, как и не желала богатств, славы. Несомненно, я грешна, но разве на столько, чтобы в меня вошел демон?», – с этими словами я обратилась к Богу Кришне, как Нарасимхе, высшему защитнику преданных, моля его о пощаде и помощи. На это Бог во мне ответил: « Не трудись. Нарасимха – это – Я. Как же я могу защитить тебя от Себя Самого?». Воистину, слова Бога так великолепны, что новое потрясение от одних слов ввергло меня в глубокую озадаченность. Но помню, что я сказала Богу: « Никто, только Один Бог может войти в живое существо и говорить с ним. И все же я была введена в сомнение и теперь сомневаюсь. Ну, посмотри на меня. Разве я достойна того, чтобы со мной говорить? Я почти уродлива, мое тело – выжатый лимон, мое лицо – бледное, я не достойна и мгновения, чтобы Ты посмотрел на меня». Моя самооценка всегда о себе была невысокой, я никак не тянула хотя бы на норму, чтобы материальный мир, люди были ко мне благосклонней, я никогда не чувствовала твердой почвы под ногами, я всегда была зависима, безденежна, обругана, почти изничтожена и познала большие унижения прилюдные. Я и теперь не очень далеко ушла от такой самооценки, но мне стало легче хотя бы потому, что старость мне многое прощает, делая человеком невидимкой, что было моим тайным желанием по жизни. Я много раз поклонилась Богу, стоя на коленях. Но Бог, приняв мои поклоны, поднял меня и задал мне несколько вопросов. Не помню, что именно Бог спросил, но вопросы не оказались для меня сложными, ибо они касались нравственности и духовности. Человек, личность, духовность, переживания людей – все эти вопросы были, сколько я себя помню, моими, тем, на чем я всегда сосредотачивала свой внутренний взгляд, что всегда было для меня поиском, желанием углубиться, желанием и помочь другим. Я начала мысленный ответ, возрадовавшись, что благая и родственная мне мысль так легко и, как мне казалось, убедительно идет из меня, что я достойно отвечу Богу, я надеялась, что это именно Бог Кришна, и хоть в этом хоть как-то оправдаю, заслужу снисхождение Бога. И вот, когда я ответила и ожидала реакцию, произошло то, что называется, первое понимание, что я перед Лицом Бога. Выслушав меня, а Бог это делает очень терпеливо и никогда не перебивая, Он Сказал: « А ты уверена, что все, что ты сказала – именно ты сказала? Тебе понравилось, как ты сказала?». Я была в недоумении. Уже через секунду я поняла, что все, что я говорила, я говорила с Богом. Каждое слово мое Бог вкладывал мне в мысленные уста или когда я говорила вслух, а я брала, как свое, ибо сама на этом стояла, это говорила среди других, это несла по жизни. Но далее Бог позволял мне говорить так, как это было для меня естественно, т.е. имело отношение к душе,  к земным деяниям и я могла делать это и просто и достойно. Весь этот вечер я говорила с Богом на многие и многие темы и умудрилась сказать Богу, что Он очень умный, ибо он знал меня досконально, как и знал все мои дела абсолютно, легко объяснял мне причины тех или иных моих поступков, показав мне, что знает меня лучше, чем себя знаю я. Я неизменно со всем соглашалась, радуясь, как дитя, что есть Тот, Кому ничего объяснять не надо, кто знает все причины, как и причину моего выбора в том или другом вопросе. Я была поражена тем, что Бог как бы говорит постоянно в защиту меня и осознавала, что так Он Говорит в каждом и утешает каждого, все его дети, хотя и учит строго. Но об этом потом. Но было и так, что в какое-то мгновение Бог замолчал. И это было новое на тот вечер потрясение. Бог удивительно говорит с человеком и непостижимы его приемы, как и неожиданны, как и имеют свойство каким-то  странным образом в итоге приоткрывать полог тайных и сокровенных знаний там, где и не ждешь. Несколько секунд молчания Бога были достаточны, чтобы понять, как великолепно общение с Богом и как не желательно его потерять. Пока Бог молчал, все во мне взметнулось. Я встала, прошлась по комнате, испытывая такую боль, как-будто потеряла самое ценное. Это была тоска гопи. Божественная игра, Божественный язык, на котором со мной Говорил Бог, пока по сути совсем невежественной в общении со Всевышним. Во мне было почти отчаянье. Но Бог вновь обратился ко мне столь мягко, что я испытала невероятную к Нему Благодарность, но спросить не посмела, да и чувствовала, что не может Бог вот так прийти и уйти. Однако, в этот вечер я все время пыталась узнать, почему все же Бог заговорил со мной? Помню лишь одно слово, которое и теперь Бог повторяет мне, давая изнутри легкое понимание. Бог сказал: «Потому, что ты -  Норма». Судите сами, что бы оно могло означать, но, наверное, Бог имел в виду мои качества, средний уровень, достаточный, чтобы Бог мог снизойти до разговора со мной. «Именно так, – Говорит Бог, когда я пишу эти строки, – и более того».

Но то, что было далее… До четырех часов утра Бог говорил во мне. Это уже был не диалог. Говорил Только Бог. Это было сказано в стихотворной форме, безупречной, непостижимой по красоте и неожиданное по содержанию. Это была Песнь, но Бог назвал Одой, посвященной мне. Этот стих описал мне всю мою жизнь, буквально с детства, он вмещал в себя столько сокровенных подробностей, что я была крайне удивлена, что Бог всегда был во мне свидетель всех моих маленьких радостей и немалых страданий. О, сколько раз он Лично утирал мои слезы, отводил еще большие несчастья и как часто я была на волоске от смерти или гибели. Из этой Божественной оды, имеющей немалый смысл, я поняла, что каждый человек храним и ведом Богом, что жизнь каждого для Бога не тайна, как и мысль, как и деяния. Так незримо, с первых же часов разговора со мной, Бог начинал давать мне знания о Себе.

В ту ночь я спала в детской, а муж за стеной спал в зале, отнюдь не подозревая о том, что происходит со мной. Свою Оду Бог закончил, когда стало светать. Утомленная, возбужденная, переполненная многими чувствами, я пошла к мужу, который спал сном ребенка. События только начинались, не имеющие аналогов, на каждом шагу потрясая меня и ставящие меня в условия преодоления, обеспокоенности, недоумения, и абсолютного непонимания, что мне делать. Однако, делать ничего не следовало лично и своими усилиями, ибо все делалось и делается до сих пор Волею Бога, а я лишь участвую и переживаю все  в необходимой, но достаточно  устойчивой и щадящей мере. Хотя, конечно… Но об этом потом.

Но и рядом с мужем я заснуть не могла и внимала Богу, глядя прямо перед собой, едва улавливая темные в ночи очертания мебели и начиная понимать, что тьма в глазах постепенно меняется и красочные картины невесть откуда взявшиеся, как на экране, чередуясь, стали привлекать мое внимание. Я бы назвала это видение мульфильмами, если бы не увидела в нем известные мне ведические персонажи, двигающиеся среди такого великолепия природы неземной красоты, что отвлеклась от Слов Бога, и как очарованная  и пораженная ясностью видения смотрела вперед, едва прислушиваясь к подсказкам и разъяснениям Бога. Я и теперь время от времени в ночи или на закрытых веках ухожу, поглощаюсь в этом мире и сердце мое переполняется неземными чувствами. «Нравится?» – спросил Бог. Уже за вечер и за ночь разговора и внимания Богу я осознала, почувствовала Божественной Волей, что не на все вопросы Бога следует отвечать, но мысленно поклониться. Неземное общение не имеет ничего общего с материальными условностями и там, где среди людей молчание признак неучтивости, с Богом – необходимость, пока Бог не позволит внутри тебя ответить и ты это непременно почувствуешь тотчас. « Теперь, – Сказал Бог, – я буду твоим Супругом и, зная мое недоумение,  продолжил, – это значит, что всегда и везде мы будем вместе, ты всегда сможешь обратиться ко Мне, Я всегда буду давать советы…». И здесь я увидела в ночи Самого Бога. Пораженная, я стала будить Сашу, но это было бесполезно, он повернулся на другой бок…

Бог использовал в разговоре со мной те ведические знания, которые мне уже были знакомы и оперировал ими в необходимой мере. Я знала, что возможны разные расы или отношения с Богом, такие, как дружеские, как отношение к своему ребенку, рыцарские, отношение слуги и др. Супружеские же отношения с Богом в Ведах считаются отношениями высочайшего уровня. Однако, я всегда полагала и теперь знаю это, ибо Бог мне подсказывал в сердце, что, воистину, самые высокие отношения и самые реальные, это все же преданное служение, а потому слова Бога восприняла, как проверку для себя.

Но это с одной стороны. Не претендуя на столь высокие отношения, я все же должна отметить, что та забота, те Уроки, та помощь и понимание, та величайшая благосклонность и защита, которые я увидела от Бога, можно назвать и отеческими и супружескими, но далеко за пределами земных супружеских отношений. Это очень сильные родило во мне чувства, включая чувства неизмеримой и невысказанной Благодарности, какие бы испытания мне Бог потом не давал и неоднократно. Рано утром Саша ушел на работу, а я была в своем летнем учительском отпуске, да и мне было не до работы.

Три дня я не ела, наверно почти не пила и не вставала с кровати. Силы, казалось, покинули меня. Эти три дня я говорила с Богом мыслью и мне больше абсолютно ни до чего не было дела. Если кто-нибудь думает, что можно как-то собой управлять, как-то поступить по-своему в таком неординарном событии, то он очень заблуждается. Бог, поставив Свою цель, непременно достигает ее вплоть до того, что влияет на всех окружающих, вводит и их в то состояние, дабы они не мешали, не препятствовали Божественным намерениям. Саша сам как-будто не замечал, что не помыта посуда, разобрана целыми днями постель, не  прибрано, что я с ним почти не говорю. На этот период и не было рядом детей… Все было предусмотрено Божественной необходимостью. И так стало навсегда в плане создания необходимых и достаточно благоприятных условий, вплоть до сегодняшнего дня, пока я выполняю Волю Бога.

Что же было за эти три дня? Пишу только то, что мне через память и Божественную Волю напоминает Сам Бог, ибо события тех дней, достаточно удалены от дня сегодняшнего, а пишу я почти ровно шестнадцать лет спустя. Всевышний спросил меня:

«Что бы ты хотела, чем бы Я одарил тебя? Что тебе хочется?».  И я ответила: « О, Верховная Божественная Личность, О Сам Бог, Могу ли я действительно Тебя о чем – либо просить. Ведь, то, что  Ты заговорил со мною, есть Высочайшая Милость и разве можно желать Большего? – но Бог ждал. – Могу ли я попросить у Тебя понимание ? И еще… Получая такую милость, О, Бог Кришна, я хотела бы не пасть, ибо это грозит каждому, кто Говорит с Богом, ибо начинает мыслить о себе высоко и если даже исполняет предназначенное, увы, рождается далее на несколько ступеней ниже, ибо помыслил о себе, как о достойном…» . «Это будет непросто, – отвечал Бог, – но тогда: не претендуй». Слова Бога тотчас вошли в мое сердце. Я понимала, что значит не претендовать, но это не было для меня великой аскезой, было моим пониманием, как и было подготовлено в моем сознании всей предшествующей жизнью. Далее, Бог снова явился мне. Никогда и никому, даже детям своим я не рассказывала об этом, ибо это было запретно и   не следовало Говорить о Боге неподготовленному уму. Я могла быть не понята или осмеяна, или люди просто бы сочли, что это плод больного ума. Нельзя было меня сотрясать чужим недоверием, ибо я была в самом начале очень непростого пути, который можно было бы назвать «Высочайшим диалогом»,  вместе с которым должно было последовать Послание Бога человечеству, о чем я никак не могла думать, это еще не обговаривалось, но оставалось не так много времени и до этого дня. Я лежала на диване в зале, будучи все еще в потрясении, вручая себя Богу, и беседуя с Ним, стоящим поодаль в сияющих одеждах и почему-то молила о смерти. Я говорила Богу, что очень глупа, что это невероятная ошибка, что я не смогу выполнить ничего, поскольку и не обладаю ничем, у меня слабая память, слабое понимание, слабый интеллект, что мне легче умереть, что может быть это насмешка…  О, сколько доводов я приводила. И мысль о смерти мне казалась спасительной, оправдывающей Милость Бога, платой, какую только я могла дать за Божественное явление, за посвященную мне Оду Самой Личностью Бога и в тайне надеялась почему-то, что, если я должна умереть, то, может быть, навсегда оставлю этот материальный мир. В Ответ на эти мысленные слова Бог повернул мой взор к стене. Пораженная, я замолчала. Там, где висело изображение Бога Кришны с Его Супругой Радхарани, я увидела  ясно и четко двух своих дочерей, как если бы это был фрагмент их фильма. Старшая, Светлана и  младшая, Туласи,  глядели на меня и просили: не уходи… Слезы градом полились из моих глаз. Я рыдала. А Туласи мне говорила: «Ты разве не любишь меня? Ты так мало сделала для меня…».  Света же только повторяла: «Мама… мама…». «Доченьки, доченьки, я люблю вас, я буду с вами, я сделаю для вас все, О, Всевышний, ну, подтверди, что я всегда любила и люблю их, ну, скажи им… Что с моими детьми? О, Всевышний!?». Я долго говорила и объясняла детям, как я их люблю, находясь в глубоком трансе, но постепенно приходя в себя и осознавая, что таким путем Бог указал мне на мои обязанности, мою дхарму, на мои земные долги, сказав, что Земля еще не так скоро меня отпустит, что есть у меня здесь дела.  В этот день я плакала много, но плакать мне предстояло куда больше, ибо постижение Бога через Божественные игры начиналось, а без этого я не смогла бы Донести до людей Божественные качества Личности Бога, не смогла бы из Рук Бога взять то понимание, о котором попросила.

На второй день речь зашла все-таки о смерти. Ибо Бог никогда не затрагивает ту или иную тему, с тем, чтобы не вернуться  к ней вновь и вновь, чтобы что-то этим донести. Все эти три дня Бог являлся неизменно таким, каким я  видела  Его изображение в Бхагавад-Гите. Я не смела смотреть в Лицо и сияние было не большим, но, стоя рядом, Он все же говорил со мной на уровне мысли, поясняя  мне вещи, о которых я совсем не имела представления – о Бытии на духовном плане. Я видела великолепно одетых женщин, дворцы, несравнимой красоты птиц… Но меня это не привлекало, мне не хотелось быть среди них или одной из них, хотя было какое-то обещание и какие-то храмы и одежды сулились мне… Я как бы терпеливо ожидала, когда это закончится, ибо ощущала некоторое нетерпение начать служить Богу, как-то оправдать Его приход ко мне, и все остальное было нереальным на данный момент. «Но хочешь ли ты узнать, что такое смерть, коснуться ее? – спросил меня Бог, – не побоишься ли ты прямо теперь умереть и воскреснуть, доверившись Мне?» Воистину, отказа не могло быть, ибо я уже себе не принадлежала, но и сколько- нибудь возражать Богу… Прежде, надо сказать, мысль о смерти, как и любого человека,  посещала меня неоднократно в плане ее нежелания и углубляться в ее суть до моего знакомства с Бхагавад-Гитой было для меня вещью крайне мучительной, ввергающей меня в ужас и изумление, ибо никак не могла представить само небытие, исчезновение своего Я, как и смерть других людей потрясала меня неоднократно своей тяжестью, безысходностью и болью, как и состраданием к умершему. Не думаю, что мое чувство к смерти было чем-то особым, ибо видела и знала, что это самая больная тема для многих и многих. Однако,  уже немного подготовленная Богом к этому пониманию через преданных, принесших мне великое утешение, что человек меняет тела, как одежды, участвуя в круговороте сансары, я намного легче стала относиться к своей личной утрате и жизнь для меня после такого откровения приобрела многие радостные и обнадеживающие оттенки. Я без малейших колебаний усвоила эту истину и теперь внутреннее согласие на все, что ни пожелает Бог, во мне было несомненно. И все же, не зная суть этих чувств, надеясь на то, что выдержу, я не могла и предполагать, что это уже испытания, и они у Бога никогда не бывают легкими. Здесь следует претерпевать, не моля, не рассчитывая на скидки, здесь просто никак не устраниться. Когда этот процесс начался, я вся погрузилась внутрь себя, прослеживая и констатируя мыслью и всеми своими чувствами происходящее во мне. Я опишу это насколько Бог мне позволяет. Это происходило так. Я лежала ровно, без подушки, на спине и чувствовала некий внутренний запрет на сопротивление и подчинялась ему полностью. Бог замолчал, не комментируя переживаемое мною, но Его присутствие рядом я знала, ощущала наверняка и в какой-то момент подумалось о том, что из этого состояния  переживаемой мною смерти я, ведь, могу и не вернуться. Я это подумала тогда, когда ясно почувствовала, как ноги стали холодеть, начиная со стоп. Этот холод сковывая тело, поднимался все выше и выше, причем достаточно быстро. Одновременно с этим с лицом моим стало происходить невероятное. Оно как бы леденело и мимика переставала работать. В этот момент сердце, казалось, на ниточке, тонкой-тонкой, которая надрывно дергалось и острая, как иголка боль пронзала все плечо, само сердце. Самое болезненное в этой процедуре боль в сердце и ясное понимание, что вот-вот сердце дернется в последний раз и… все. Я очень хорошо чувствовала, что ритм сердца становится все слабее и слабее, оно работает едва-едва, ни руки, ни ноги уже не могут и шевельнуться, уже почти не чувствуются, глаза видят, но не могут двигаться, рот не может открыться или закрыться, словно тело заменила некая маска, твердеющая непреклонно. На пике ухода из жизни, когда страдания достигли сильнейшей высоты, все вдруг как бы заработало в обратном направлении, я облегченно вздохнула, однако почувствовала, что сердце мое стучит очень и очень медленно, пульс еле нащупывался, силы были небольшие. В таком состоянии я бы никак не смогла что-либо сделать по дому или отвечать на вопросы. Но тело вновь стало прежним, хотя не тут то было.  Бог запустил эту процедуру по второму разу, потом по третьему… Около двадцати раз я переживала это чувство, причем всегда это имело какой-то новый окрас и это я должна была переживать еще некоторое время, но в другие дни и в присутствии других людей, о чем я в свое время расскажу. На третий день были испытания уже другого рода. Не следует думать, что они были для меня какими-то определяющими, что я могла их не вынести, что от их исхода зависел будущий диалог с Богом. На уровне подсознания я многое поняла, как и начинала входить в Бога, понимая и видя Его с той стороны, с которой редко кому удается приблизиться ко Всевышнему. Все эти Божественные Уроки, как и те, которым предстояло быть в немыслимом разнообразии очень сильно повлияли на уровень и возможности моего мышления, а также в свою меру смирили меня, от природы достаточно негибкую, принципиальную, может быть и твердую. Итак, на третий день я снова не могла встать. Я была достаточно слаба, не могла ничего есть и не помню, пила ли воду. В этот день Бог стал показывать мне те энергии, посредством которых он управляет людьми изнутри. И этот урок заключался в том, чтобы обратить свой взгляд внутрь себя. Теперь Бог Говорил со мной только изнутри или давал понимание. Образа Бога Кришны уже не было возле моей кровати, но присутствие Бога во мне и вне меня я испытывала постоянно.  Божественная  незнакомая мне энергия, мягкая, несколько приятная стала подниматься в моем теле, начиная с ног. Я буквально чувствовала, как она идет волной все выше и выше. Я следила за ней с любопытством и с удивлением. Достигнув груди, она как бы приостановилась и разлилась в области сердца таким блаженством, что радость, не управляемая мной, на некоторое время охватила меня. Далее Бог показал мне, что эта его Божественная энергия может легко трансформироваться как в известные мне материальные энергии, так и в энергии высокого духовного порядка, аналогов которых я прежде не знала в своем земном бытии. Но далее, энергия поднялась волною в верхнюю часть головы… И это состояние уже было мне совершенно незнакомым, хотя очень отдаленно напоминало состояние легкого опьянения. И более Божественные энергии весь этот третий день вниз не спускались. Голова моя в области макушки была словно в шапке, волны словно разгулялись, да так, что я почувствовала утомление, голова кружилась, и было благостно и невозможно было оторваться от этого состояния, не вслушиваться в него, изменить его, о чем-то попросить Бога. Далее, энергия Бога спустилась в область глаз и  изнутри глаз я почувствовала, как что-то очень мягко стало исходить из них, подобное сиянию. Сияние в глазах я испытывала и ранее, но теперь Бог как бы показал мне воочию, Кто за этим стоит. Пульсируя в глазах непереставая, эта энергия Бога стала преображать комнату, в которой я лежала. Я смотрела прямо перед собой и видела, как серебристый неземной свет залил всю комнату и все в ней. Как я не пыталась вернуть свое зрение к мне привычному, но это продолжалось до тех пор, пока все на место не вернул Сам Бог. Все это длилось часами и мне не надо было о чем-то спрашивать Бога, ибо Он делал свое дело, я же – свое. Несомненно, Бог Сам комментировал то, на чем останавливалась моя мысль, но те подробности я уже не помню, но то, что было ярко, что впечатлило меня или давалось непросто, где мне действительно надо было выдержать аскезу.  Все эти три дня я говорила с Богом и день и ночь, едва успевая вздремнуть и не могла знать, что теперь так будет всегда. Я очень хотела спать и с этой просьбой обратилась к Богу. Однако, как только я повернулась поудобней, намереваясь заснуть, только закрыла глаза… я увидела, что я встаю. Я действительно очень медленно вставала. И вот я уже стояла и не могла понять. Почему я стою и лежу одновременно. Чтобы убедиться, что это не сон, я подошла к стене, пошла вдоль нее, завернула в прихожую, заглянула в детскую… Я реально шла, реально видела, реально ощущала твердость стены, реально мыслила. Ты со мной, мысленно я обратилась к Богу. «Я с тобой теперь буду всегда», – снова ответил Всевышний. И точно таким же путем я пошла к дивану и легла, легко войдя в свое собственное тело мгновенно. Такие вещи вообще не находили во мне какое либо объяснение. На это мне Бог сказал, что я должна знать и этот опыт и много раз подобное Бог повторял, как и более интересные трюки, описывать которые я пока не буду, но при случае и если Бог позволит. Но эти вещи были всегда чудесными и чаще всего неожиданными и их я невольно желала, будучи любопытной к человеческим возможностям, как все.

На исходе третьего дня муж, вернувшись с работы, заинтересовался моим состоянием. Пришло время ему кое что рассказать, но Бог это устроил Сам и неожиданным для меня образом, так что инициатива моя, как и впредь, не могла иметь место, но только Богом устраиваемые события вели меня, и я выполняла то, что было неотвратимо и уклониться было невозможно.

Всякий раз, когда мне приходится с кем-то говорить о Боге, я прежде всего обращаюсь к Богу в себе, спрашивая на то разрешение, и тотчас понимаю степень своего предстоящего откровения, ибо не каждый готов принять, поверить, войти, быть доброжелательным. На вопрос мужа, мне не следовало отвечать прямо, но сначала едва уклониться, сказав ему, что на эту тему непременно будет разговор, но несколько позже. Он не проявил нетерпимость, что опять же произошло по Воле Бога, но отвлекся от меня какой-то передачей по телевизору. Телевизор, большой и цветной, наше недавнее приобретение почти за тысячу рублей, украшал залу, стоял возле лоджии в углу напротив дивана и был неизменным пристанищем всех интересов мужа и несколько моим. Я сидела на диване, всегда разложенном, и смотрела телевизор, получая первые изнутри комментарии от Бога. Муж сидел рядом и то и дело подпрыгивал, так близко переживая и входя в телевизионные шоу, что это меня всегда или смешило, или  рождало досаду. Ну, нельзя же так сильно, как ребенок, воплощаться в телесобытия, буквально проигрывать с героями их и все, что ни есть, принимать за реальность, торжествуя, смеясь, плача, пуская кулаки в неведомого противника, дергая ногами, при всем при том будучи абсолютно нормальным человеком с нормальными реакциями по жизни, уважаемым и доброжелательным к окружающим людям. Однако, в этот момент Бог снова запустил состояние умирания. Я почувствовала, абсолютно точно поняла, что теперь мне не до телевизора, но теперь Марков, так иногда я называла своего мужа, станет свидетелем… Если ранее я все испытывала лежа, то теперь предстояло все пережить как-то иначе. Мне становилось плохо. Я не могла опереться о спинку дивана, поскольку он был разложен. Силы начинали покидать меня, вновь похолодели ноги, сердце начинало замирать, ниточкой дергаться, стало сводить лицо. Почти холодной рукой через неимоверные усилия я дотронулась до Маркова, едва прошептала: «Я – умираю…». Саша мгновенно вышел из своего состояния развлечения и пораженный увидел, как я медленно начинаю клониться назад. Он попытался удержать меня, но тело стало столь тяжелым и почти безжизненным, что он перестал поддерживать меня, лежащую теперь поперек дивана и засуетился, бросившись на кухню за водой и готов был метаться дальше, но Бог снова стал возвращать меня к жизни. В глазах, движениях, во всем поведении Саши был неподдельный испуг, только и твердил: «Что с тобою?», –  готовый вызвать скорую и как можно быстрее оказать мне реальную помощь. Надо сказать, что Саша, имел и имеет очень много положительных качеств и не однажды охотно и искренне спешил мне на помощь, а потому я всегда испытывала к нему чувство благодарности за исключением, может быть, тех событий, причиной которых относительно меня были его несовершенные качества, которыми, увы, наделен на Земле любой. Но об этом позже. Поэтому, чтобы как-то привнести во все ясность в свою меру, я поведала мужу о своем диалоге с Богом и о том, что так Бог начал вести меня и на это есть Божественный План, Как и Воля Бога. Саша Милостью Бога всегда был понятливый и, будучи таким неуравновешенным перед телевизором, в жизни легко был убедим, шел навстречу, легко смягчался и уступал, но и иногда ему надо было и перегореть. Однако, слово, во всяком случае мое, сказанное вовремя и ласково или утешительно, или аргументировано, всегда оборачивало его лицом к любым событиям, и делало моим союзником однозначно. Очень часто я думаю, что, не смотря ни на что, мой муж был подобран мне Богом самым лучшим образом, как и мои, рожденные от него дети, и только с ним, при нем я смогла бы говорить и развиваться, общаясь в себе с Богом, и не нашлось бы никого другого, кто для меня бы сыграл лучше эту земную роль в этой моей от Бога данной миссии. Таким образом, я нормально и обстоятельно поведала мужу то, что мне можно было ему рассказать, включая и  саму процедуру вхождения в состояние смерти. До поздней ночи я говорила с мужем примерно так: « Я не могу знать, какие у Бога Планы на меня, но это произошло. Ведь, ты помнишь, что произошло в 1991 году? Какие удивительные вещи стали происходить со мною? Но тогда Бог Говорил со мною не так. Это не была мысль, но четкое понимание, не выраженное мысленными словами, это были предсказания удивительные. Ведь, ты же помнишь, как Бог начинал Говорить с Леной? Именно, Сам Бог. Но Он говорил и говорит с нею, как Иисус. Со мною же Бог Говорит, как Бог Кришна…». И о том, кто такая Лена я расскажу позже, но это тот человек, который был также задуман в моей судьбе, ибо без нее я абсолютно бы растерялась, наверно,  стала бы паниковать, если бы через этого человека своим путем не постигла реально, что так бывает, что это не просто, что это действительно Бог. Лена стало моей предтечей, которая тоже познала свой немалый диалог с Богом, чистейшая и добропорядочная, религиозная  женщина, достойная в моих глазах преклонения, человек много страдавший и от своих болезней и от гнета  и издевательств мужа… Речь идет о моей тете, младшей сестре мамы, но и об этом я еще расскажу.

Однако мой разговор с мужем Бог в сознании мужа преломил так, что с утра он направился не на работу, но сказал мне , что вызовет врача, ибо с сердцем не шутят. Это была его уловка. Будучи простым, он, как многие, бывал и себе на уме… К тому же то, что он должен был предпринять было для меня крайне нежелательным, но это также входило в План Бога, Который, разговаривая со мною, отнюдь не собирался делиться Своими Божественными намерениями. Сейчас же я думаю, что это было более, чем кстати. Это должно было стать свидетельством тому, кто усомнится в истинности моих слов. Так Планировал Бог, зная все события наперед и радея за претворение Божественной цели – доказать и материальными событиями, что это было, ибо не только громогласно, но и таким путем Бог давал дорогу Будущим Святым писаниям, о которых я еще не имела никакого представления, но которые с Богом обязана была написать, начав проходить Божественные Уроки по ликвидации своего невежества, приобретения подходящих качеств и  претерпевая нужные аскезы, которые могли дать только известные Богу последствия для моего ума и сознания.

…Зеленый луг. Широкий и холмистый. Сплошная скошенная только что трава еще пахнет свежестью… Хочется дотронуться, чтобы травою пахли и руки… Чистое, лазурное небо надо мною. Облака, будто вата спускаются на окружающие ели и горы. А горы высокие. Очень-очень высокие. Никогда не дотянуться до верхушек, но так хочется! Ведь тогда я буду высоко. Очень-очень высоко! Где-то недалеко тихонько журчит речка. Переливает воды от камня до камня. Несет своею силой листочек, жучков и маленькую лодочку, в которой сидит… кто-то… Пусть это будет мальчик. А у него своя жизнь, у него свой луг, на котором свой лес, своя трава, может еще и не скошенная, свое небо и своя лодочка, где сидит кто-то свой… У этого мальчика свои проблемы, свои мысли, переживания… Он сам свой…

 Меня на лугу было две. Сначала я увидела себя одну – маленькую. Я одета в розовое платьице с множеством рюшек, беленьких. А на ножках были красненькие сандалики с круглым носком. Их мне купила давным-давно мама, и когда она мне их надевала, всегда пела песенку:

Дождик, дождик, кап, кап, кап,
Мокрые дорожки.
Мы гулять не пойдем,
Мы промочим ножки.

Дальше песенка продолжалась прозой: но у нас есть сандалики, которым не страшны лужи! Мы одевались и шли. Я очень любила смотреть на небо. По нему всегда летали птички. Некоторые из них залетали в гости к тем, которые на деревьях и вместе с хозяевами чирикали свои милые песенки. Но больше всего я любила осень. Потому что осенью мама всегда брала меня за руку, чтоб я не вступила в лужу. Но тогда я не могла надолго останавливаться, чтоб посмотреть на небо, поэтому осенью я больше всего любила смотреть не деревья. Отчасти из-за птичек, к которым прилетали в гости птички с неба и чирикали им песенки, но больше из-за самих деревьев. Они осенью не просто зеленые, как летом или зимой – белые. Они разноцветные! Есть желтые, красные, справа коричневые, а слева остались и зеленые. А если дотронуться к листочку (чего я никогда не делала, так как не могла дотянуться), он оторвется и полетит далеко-далеко, может даже к птичкам на небо. Я всегда спрашивала у мамы, почему осенью птичек становилось меньше, а мама отвечала, что они вернутся, когда потеплеет. Сейчас они в теплых краях. Они не могут жить зимой рядом с нами, ведь они не умеют шить себе шубки, вязать свитерки, мастерить сандалики… Я всегда думала, как можно смастерить сандалики на такую малюсенькую птичью ножку, ведь их даже в руках не удержишь,- такие они крохотные. Наверное поэтому птички и не пытались этого делать.

Когда мы приходили домой после прогулки, мама кормила меня. Больше всего на свете я любила гречневую кашу с молоком. Я могла съесть ее столько, сколько даже самый большой обжора не съест за всю свою жизнь! Потом мама укладывала меня спать. Она говорила, что у меня должен быть режим. Я должна вовремя есть, вовремя спать, вовремя ходить на прогулку. Только так я смогу вырасти большой-пребольшой, чтоб дотянуться до верхушек гор.

Вторая я была большая… Но она так и не смогла дотянуться до верхушек гор. Да, они стали немножко ближе, но что с того? Хотя я поняла, что до верхушек гор дотягиваться не стоит. Не нужно это да и холодно там. Внизу теплее. Внизу легче, проще. Не нужно думать о том, как много нужно пройти, чтоб добраться до дому. Прямо сейчас можно пойти домой, нагреть себе чашку чаю и сесть возле окна и смотреть… Поставить вариться гречку, мужу. Я теперь ее ненавижу! Наверное я попросту ее переела в детстве. Из детства вообще многое изменилось. Я теперь не ношу розовых платьев и красных сандаликов. Мне не интересно, есть ли поблизости речка и плывет ли по ней лодка, и сидит ли в ней… кто-то… и какая у кого-то жизнь… Мне все равно, какое сегодня небо, я просто не смотрю на него. И никто меня не осудит. Какое мне дело до какого-то неба, пусть даже его облака как вата? Мне некогда смотреть на него. Правда, иногда поднимаю голову на каркающую ворону – чириканья птичек я не слышу ,- но тут же опускаю, думая о том, что еще нужно сделать сегодня. Нет, это не суета. Это просто дела, без которых человек не может жить. Да и неинтересны мне птички всякие. Я-то знаю теперь, почему их осенью становится меньше, куда они все улетают и почему не шьют себе шубы. Им просто лень. А люди существа не ленивые, они всегда что-то делают. Поэтому им некогда смотреть на небо и на деревья. Какая разница, в конце концов, желтые они или коричневые, или красные! Кому это надо? Пусть их хоть вообще не будет! Ни птичек, ни неба…

Первая я думала, что если не будет деревьев, то не будет человека. Ведь Бог создал их природой, одной, целой, неделимой… Вторая я знает, что если не будет человека, не будет деревьев. Ведь их нужно кому-то сажать. А вот в городах больших люди живут, хоть и для деревьев там места совсем нет.

Мир существует для того, чтобы помогать человеку, а не наоборот. Со мной согласятся многие. Зачем нужен мир, если в нем не будет человека? Человек его украшает. А то, что люди портятся, портятся их лучшие качества,- это неправда. Люди хорошие. Ну и что, что они чаще помогают себе? Ну и что, что они могут забыть о близких? Близкие тоже о них забывают.

Однажды, когда я была совсем маленькая, я спросила у мамы, почему некоторые дяди бьют друг друга? Мама ответила, что, наверное, тот, которого бьют, сделал что-то плохое тому, который бьет. « Да,- думала я,- наверное и кошка съедает птичку за то, что та ей что-то плохое сделала…» Ну что ж, это правильно. Почему? Просто так поступают все люди. Хотя я очень часто хотела быть кем-то или чем-то, но не человеком, чтобы никого не бить и чтобы меня никто не бил. Мама говорила, что я должна быть хорошей девочкой, когда вырасту. Я спрашивала у мамы, как это, а она отвечала мне очень длинными красивыми словами, которые я не смогла запомнить. Мама всегда говорила очень много и очень красиво. Наверное, она понимала, что она хотела сказать… У меня должен был быть правильный режим, чтоб вырасти и дотянуться до верхушек гор. Скорей всего, она именно это имела ввиду…

Со временем мой зеленый луг испортился. Трава на нем перестала расти, небо затянуло серыми тучами, а речка, по которой плыла лодочка с…кем-то превратилась в ручеек… Теперь меня не привлекают эти чистые просторы с когда-то скошенной травой. Мне теперь нечего там делать. Почему? Люди не все «хорошие». Маленькой я этого не понимала, а большой – не хотела понимать. А теперь все стало на свои места. Третья я не гуляет по лугу и не задает вопросы маме. Третья знает столько, сколько ей нужно. Она знает, что маленькие птички не ленивы. Знает, почему бьются дяди и знает, что в середине каждого человека есть то хорошее, что стремится наружу, но не может выйти. Это то, что может изменить весь мир, найди каждый это хорошее в себе. Я свое нашла. Конечно, я так и не одеваю розовых платьев и красных сандаликов, но я снова начала смотреть в небо и на осенние деревья. Теперь я касаюсь желтого листочка на дереве и он летит далеко-далеко, может даже к птичкам на небо… Я верю в то, что человек – это творение Бога, и что в нем любви больше, чем ненависти, но она глубже… Ее нужно достать, а многие люди не делают этого, потому что это тяжело. Ложную любовь достать легче. Но я верю, верю, что любовь есть в каждом! Ее нужно достать из глубины. Тогда все станет на свои места. Тогда не нужно будет убегать на зеленый холмистый луг в поисках утешения. Стоит всего лишь оторваться от своих дел на минутку и утешение придет само. Просто остановиться и посмотреть вокруг.

…Зеленый луг в прошлом. В прошлом каркающая ворона и красные сандалики. В настоящем я иду по моему городу и вижу жизнь. Да, она у каждого своя. Каждый думает о чем-то своем. Но я-то знаю, что вокруг меня мир, созданный для того, чтоб я видела его, чтоб я им наслаждалась. Разноцветными деревьями осенью, белыми – зимой, зелеными – летом… Небом с облаками, словно вата или просто грозовыми тучами… Птичками, чирикающими свои песенки или улетающими в теплые края… Это моя жизнь, которую я свободна воспринимать так, как сама пожелаю. Теперь я знаю, что любви в нас несравненно больше, чем ненависти, но она глубже и достать ее труднее, но не невозможно…

Уф, наконец-то лето! Прощайте пары, заунывные лекции и занудные профессора, я не буду скучать по вам ни капельки! Свобода! Да здравствует свобода! Я закрываю глаза и наслаждаюсь тем, что могу больше ни о чем не думать, ни о чем не волноваться. Сегодня я закрыла сессию и получила самую лучшую награду – лето. С глупой улыбкой на лице я лежу на своей кровати и упиваюсь тем, что могу составить себе график на лето. Он не будет таким, как зимой – жестким, отвратительным и сложным. Он будет таким, каким я захочу его видеть и когда захочу видеть. Я размышляю, как первым делом обязательно направлюсь в магазин и куплю себе огромную-преогромную упаковку мороженого. Второй пункт в этом расписании – каждый день спать по шестнадцать часов в сутки, а то и больше. Прерываться все это будет лишь изредка урчанием проголодавшегося желудка. Далее по списку идет… идет… а, черт с ним, потом что-нибудь придумаю.
Меня радует еще и тот факт, что теперь мы с сестрой остались в доме одни – родители уехали на три месяца во Францию. Что-то вроде отдыха, совмещенного с папиной работой. В подробности я не успела еще вдаться, поскольку с головой уходила в подготовку к экзаменам, зачетам и прочему. Но я никогда и не была настолько любознательной, чтобы расспрашивать отца о скучной рутине его рабочих будней (даже если эта рутина должна была протекать в законодательнице мод и самой романтичной стране мира). Что ж, наверное, мне каким-то образом удалось-таки задобрить Санта Клауса, раз он осчастливил меня таким подарочком, пусть и немного запоздавшим.
Моя сестра Эшли тоже начала пропадать сутками на гулянках. Кстати, обычно я называю ее просто «сестра». Это из-за того, что раньше у нее была подруга с точно таким же именем, и было немного проблематично, когда они обе откликались на это имя. Так вот, не то чтобы у нас были плохие отношения, даже наоборот, мы с ней отлично ладим… иногда. Но вот вкусы в музыке у нас тотально не совпадают. Даже лежа под покрывалом, я ощущаю, как по телу бегут мурашки, когда в голове приходят воспоминания о тех ужасных моментах, когда в девять утра меня будили жуткие звуки заунывной итальянской музыки, что так любила моя сестра. И это после того, как я обычно до рассвета учила билеты и готовила конспекты! Ну уж нет, в свои законные каникулы я не позволю ей так надо мной издеваться. Я буду просыпаться в полдень исключительно из-за звуков урчания собственного желудка!
Постепенно на меня накатывает сладкая дрема, и я вижу, как стою на краю утеса, а в руке конспекты. Я подношу к ним зажигалку, и они вспыхивают радостным ярким и таким приятным пламенем. А после пепел, что остался от бумаги, подхватывает ветер и серым, еле различимым облачком, разносит по поверхности океана. Море… хочется на море. Нужно обязательно съездить на море и как следует отдохнуть. Там можно спать не только в номере, но и на берегу под успокаивающий шелест волн. Главное – не сгореть под солнцем, все остальное можно пережить. Через пару минут я окончательно засыпаю.

tbc.