Литературный сайт — стихи, проза, творчество

                                                                           (быль)

     — Иди, выбирай, — Галина Викторовна отпустила руку своего семилетнего сына, и тот принялся обходить небольшие железные клетки с котятами.
     (далее…)

Нашёл я его на субботнике ясным весенним днём. На берегу водохранилища бульдозерами снесли целую улицу. От старых частных домиков остались груды мусора и обнажились дыры погребов. Нам и поручили ссыпать мусор в эти ямы. В пустых погребах под дырами стали медленно расти терриконики из битого кирпича и гнилых досок. В клубах поднятой пыли мелькают отголоски здешней жизни – раздавленный глобус, рваная резиновая грелка, головка куклы с удивлёнными глазами. Пригодный стройматериал уж растащили ушлые соседи, а сами жители разрушенных домов давно разъехались, и некому совсем хотя бы просто тяжело вздохнуть на этом погребении останков большой и очень старой улицы. Субботник молодо шумел. Все от носилок и лопат отлынивали весело, курили кучками, шутили и смотрели на часы. У всех уже, конечно, были планы, как провести остаток  лучезарного апрельского денька. И я отлынивал, как мог, и на часы смотрел, но всё же настигли носилки. Уже хотел ссыпать в дыру очередную порцию мусорной дряни, но что-то дёрнуло всмотреться в яму. Солнечный луч, скользя по дымящемуся пылью склону мусорной пирамиды, бьёт в дальний угол погреба и что-то выделяет интересное. Прошу ребят перекурить и лезу. Выбираюсь с красивой чашей, из бронзы вроде, но сразу удивляет выпуклое дно, дно неустойчивое. Стали собираться любопытные, вся работа поблизости замерла. Все тянутся к находке, с которой не знаю, что делать.

 

И тут наша сотрудница одна, Оля, заявляет громко: «Это колокол!» Насколько неожиданно и странно это прозвучало, настолько и правдоподобно, если вдуматься – ведь всего через пару дворов стояла скромно и уныло Успенская церковь, давно разорённая. При закрытии утварь скорее всего и осела в соседних домах, в погребах. Очень старая, эта церковь так в землю вросла, что окна с чугунными ажурными решётками почти с ней поравнялись. Местами решётки здорово отогнуты – совсем сорвать слабо – и в храм проникнуть можно. Внутри похоже на послевоенные руины, но на пугающем скелете маковки упрямо и спокойно возвышался крест. Я знал, что здесь сверкал глазами Пётр Первый, здесь проходил торжественный молебен при спуске первых военных русских кораблей.

 

Возможно, я держу не чашу, а сокровище! Но почему же по бокам изящные две ручки? И почему нет языка? Оля, волнуясь очень, доказывала всем, что с боковыми ушками колокола бывают и что язык необязателен – можно просто ударять. И говорила, что муж её как раз знаток колоколов, специально ездит в экспедиции какие-то и как-то звоны собирает. Так убедительно звучало это всё, но очень просто можно и проверить.

 

Я чашу повернул вверх дном, и сразу получился колокол. Взявшись за ушко, я искал железку для удара, но подвернулся только перочинный нож. Охватило волнение. Как кладоискателя. Как учёного, внезапно понявшего такую ясную связь явлений, но которому ещё нужен очень маленький экспериментик, хотя результат почти очевиден. Я колокол поднял и нож занёс. Стоявшие кругом затихли. Удар… Мне показалось, что где-то рядом громко музыку включили, как это и бывало часто на субботниках. Оглянулся даже, не сразу осознав, что этот мощный звук рождается в моих руках таким предметом скромным. Звонкое пение имело поначалу диапазон широкий, но постепенно низкие тона стихали, а высокий длился и длился с прежней и чуть ли не нарастающей силой. Казалось, звук, поднявшись в воздух, висеть там бесконечно будет. И не дождавшись полной тишины, ударил я ещё раз и ещё. И звук зависал в синеве с повышающейся интонацией. Казалось, в воздухе вокруг висит вопрос какой-то очень важный. Да, вырвавшись из заточенья, колокол нас громко и настойчиво расспрашивал о чём-то! А вот бы расспросить его! Ведь мы в сравненье с ним – лишь однодневки-бабочки.

 

Работы остановились на обозримом пространстве длинной улицы. Кто-то зааплодировал, а где-то даже «Ура!» раздалось, как на салюте в честь Дня Победы. Начальство подошло, и представление пришлось закончить. Предложили колокол в музей отдать, но, отбирать не собирались. А Оля стала истово выпрашивать находку и даже просто выхватить пыталась. Я был непреклонен, хотя, действительно, совсем не понимал, что с колоколом делать. Припомнил, что Успенскую церковь должны реставрировать, и твёрдо решил отдать его туда, когда работы развернутся. Оля всё клянчила хотя б на время его домой забрать. При явном этом фанатизме я опасался доверить ей находку, но прямо с субботника я путь держал на очень интересное одно мероприятие, куда с церковным колоколом явиться было не с руки, конечно. И мы договорились всё же, что принесёт она его через недельку на работу. Как и предчувствовал, не принесла, изобретала самые забавные предлоги, а вскоре и совсем уволилась от нас. Я  звонил по телефону, она извинялась, обещала, но не несла. Трубку брал иногда её муж-колоколовед и тоже в том же духе всё темнил. Я узнал адрес и, неожиданно приехав на машине воскресным утром, без всяких церемоний колокол буквально отобрал. Отвоёванный он для меня дороже стал.

 

И на машине привёз его в гараж. Пристроил прямо на виду, под потолком, но из соседей почему-то никто ни разу не спросил, что это такое. Зато лишь стоило в него ударить… Нет, не придумать лучше места для демонстрации различных звуковых эффектов, чем наши гаражи. Они идут рядами, как будто бы ступенями гигантской лестницы по обоим склонам громадного продолговатого оврага. Мой гараж как раз посередине самого верхнего ряда. Стукнешь слегка молотком обо что-то, и отзывается отчётливое эхо. А уж насчёт свободы звука в гаражах – тут никаких запретов, всегда здесь демократия, практически анархия: стучи себе, греми, гуди гудками – никто не скажет ничего, никто внимания не обратит. Но стоило мне здесь ударить в колокол… Начиналось такое диковинное пение с многократным повтором подголосков, что даже самые невозмутимые гаражные аборигены всех ярусов высовывались из своих пещер, в недоумении крутили головами. И я изображал недоуменье – иначе бы пришлось всем долго разъяснять. Но этим сильным акустическим эффектом не злоупотреблял. Лишь уезжая в отпуск на юга, я совершал свой ритуальный звон, так освящая предстоящий долгий путь. И в этом звуке слышался всегда отчётливый вопрос, куда я собираюсь. А когда, уже сияя морским загаром, уставшую машину загонял в гараж, опять звонил. И бронзовый хранитель опять певуче спрашивал, но, вроде, по-другому, уже о красоте далёких горизонтов.

 

Демонстрировал колокол своей матери. Она родилась в Москве задолго до революции, своими ушами слыхивала звон знаменитых сорока сороков и помнила пасхальные их переклички. Вид моего колокола её смущал немного, но звук не вызывал сомнений.

 

Тем временем Успенская церковь обросла строительными лесами, но надолго застыла в этом состоянии. А в городе появились места сбора пожертвований на её восстановление. Не видел, чтобы жертвовали. И сам похвастать этим не могу, но гордо я осознавал, что мой вклад впереди и будет он весом.

 

Меня командировали по работе во Владивосток, где жил мой старший брат. Всё реже доводилось нам встречаться, но тем душевнее текли беседы, и о вещах особо сокровенных поговорить всегда мы успевали. Он был романтиком и, услыхав про колокол, заинтересовался. Забавно, но интерес и Оля вызвала, хотевшая находку умыкнуть. Спросил зачем-то, красива ли она, и огорчился, когда его я в этом разуверил. Потом задумался и очень неожиданно просить стал тоже, колокол отдать ему. Я понял, что хочет он пополнить свою большую коллекцию диковинок, которую всерьёз именовал музеем. Но хоть была беседа самой братской и протекала за бутылочкой хорошей, я, может быть, впервые в жизни ему не уступил – ведь колокол надо было вернуть церкви. А он ещё неожиданнее предложил сделать дарение символическим, без всяких перевозок, и, когда настанет время, вместе находку церкви передать. Такое безобидное чудачество я принял. Теперь я понимаю, что брату очень захотелось, чтоб в дорогих родных местах, от которых оторвался он уже давно, но цветные обрывки которых всё чаще снились и тревожили, был его личный и непременно романтический посол.

 

Всего лишь раз после той встречи, через семь лет, брат выбрался в Воронеж. Церковь всё пребывала в запустении, и мы могли лишь вдоволь наслаждаться акустикой гаражной. И колокол всё задавал и задавал свои вопросы, а эхо на вопросы вопросами всё, вроде, отвечало. Брат напоследок, улыбаясь, ласково погладил колокол, как бы подтверждая его особые посольские полномочия. И вздохнул глубоко.

 

Но вот я вижу – на церкви зазолотился купол. А вот мне говорят, что церковь действует уже! Я туда сразу. Пока без колокола – вдруг сразу захотят его забрать, а он уже не мой формально. Прежде чем войти, долго изучал колокольню. Там на надёжной балке висят обычные на вид колокола, не как у нас. Вошёл с сомнением невольным и сразу же, ещё из самого притвора, так пахнущего свежей краской, увидел молодого батюшку, чуть-чуть постарше моего сына. Он вежливо, но с недоверием послушал про находку. Позвал и звонаря, ещё моложе. Когда я рассказал про ручки странные, они не удивились, и это меня обрадовало очень. Но вот, когда нарисовал картинку, в один голос они заявили, что колоколов с ручками не бывает. Разволновавшись, описал чудесное звучание, но молодой батюшка со смехом заметил, что и кусок рельса звучит неплохо. Как студент, которому уже ставят двойку, я торопливо стал говорить про выпуклое дно, про близость места находки к их церкви, но интерес ко мне совсем потерян – даже телефон не спросили. И в самом деле – звонница укомплектована – зачем им это выпуклое дно? Я был обескуражен, вроде, чего-то очень важного лишился в жизни. Не сказал никому, что церковь не признала колокол, и даже брату не писал об этом.

 

Но вот уже и брата нет. Когда хоронили его в далёком Владивостоке, на Морском кладбище, я пришёл к его колоколу. И непризнанный колокол-расстрига как мог отзвонил по своему никогда не крещёному хозяину. Отзвонил очень громко, но ничуть не изменив своей обычной интонации – все мы для него как бабочки-однодневки.

 

Чей же он теперь? И что это такое вообще? Почему всегда спрашивает, спрашивает и напоминает о чём-то?

 

И зависают в воздухе вопросы; звук, в синеве зависший, душу бередит.

 

Рисунок Елены Харахурсах

 

 

    - Заходи… Заходи, мой лучший друг Лёха. И закрой за собой дверь. Не хочу, чтобы нас кто-нибудь потревожил. Из этих лизоблюдов. Ведь ни один из них сегодня не говорил искренне, когда, читая набившие оскомину поздравления, расплывался в сладостном упоении… Хорошо сказал? Всё ж филолог по образованию, как и ты. Хоть и этот… как нас величают… олигарх… звучит как аллигатор, правда? Ха-ха…

(далее…)

Его не миновать, если поездом ехать на юг. Но кто же обратит внимание – обычный шлагбаум с красной мигалкой на глухом переезде. А я задолго жду, припадая к окну, и всё-таки он так внезапно проскочит под грохот колёс и тёплой волной обожжёт. Мой шлагбаум…

 

Горожан тогда гоняли по колхозам. Вдвоём с Володей – тоже научным сотрудником – мы ехали от университета как механизаторы. Сами выбрали себе деревню – Верхний Карабут. Это на Дону, в красивом, тихом месте – я там когда-то проплывал на катере. И ещё очень важно, что этим катером всегда можно домой уехать, а из глубинных сухопутных сёл в весеннюю грязюку поди-ка выберись. Доставили нас на телеге, запряжённой парой «Беларусей». Высоко из-под колёс стаями жирных лягушек прыгали комья весеннего чернозёма, телегу мотало как в шторм. А места вокруг на загляденье – вот дорога обходит громадный овражище, заросший по дну диким лесом,  вот жмётся к полосе пирамидальных тополей, которая волнистой линией идёт за горизонт, вот заползаем мы наверх холма и видим из своей телеги простор – ну просто самолётный. И, наконец, между холмами блеснула синева – Дон в самом полном разливе.

 

Мы прибыли в Чистый четверг.

 

Досталось мне работать на  большом и старом колёсном тракторе. До этого на нём трудился Женя – он трактору подстать по силе и размерам, но – надо же! – оформил себе справочку, что должен перейти на лёгкий труд. Меня определили поначалу как бы стажёром, а заодно и грузчиком; за руль в последний раз сел Женя. Нам поручили привезти тюкованное сено со станции Червоная Долина.

 

Отправились пораньше, когда грязища ещё морозцем скована. Когда обратно ехали, звонили из райцентра бригадиру, чтобы послал навстречу гусеничный трактор на подмогу – мы с двумя тяжёлыми телегами прекрасно по асфальту шли, но в Белогорье он обрывался и начиналась неописуемая страсть весенней чернозёмной дорожной жути. А мой патрон прямо в райцентре воспринял, наверно для поправки своего здоровья, внушительную дозу самогона и с радостью отдал мне руль. В Белогорье в самом деле ожидал тягач, который протащил нас остальные километров восемь.

 

Рано утром, в Страстную субботу я подписал какие-то бумаги и принял от ликующего Жени его видавший виды Т-150. Грузчиком придали мне Володю и снова посылают  в Червоную Долину. Поели очень наскоро в столовой, которой заправляла супруга бригадира; она ещё даёт нам свёрток с сухим пайком – такая вот забота. Бригадир напомнил напоследок, что можно вызывать тягач, но явно было видно, что накануне праздника он сам  не верит в это – уже никто кроме нас не работал.

 

Хрустя ледком, с телегами пустыми мы очень быстро прошли до Белогорья и хорошо помчались по асфальту. Дорога через райцентр Подгоренский, за ним  железнодорожный переезд. Шлагбаум на самом повороте вдруг замигал огнями и прямо перед нами опустился. Стоим очень долго, а мимо с куличами в узелках идут, идут в белых платочках бабоньки. Одна что-то кричит нам и под трактор машет. Мы оба вылезли и ужаснулись: из нашего мотора солярка хлещет – целая лужа уже на асфальте. Немедленно надо мотор заглушить! А шлагбаум как раз поднимается, за мной хвост машин, уже начинают капризно гудеть. За переездом я разглядел пустырь – там разберёмся. Очень быстро рванул. Вдруг вижу, что из будки бабуля выбегает в оранжевой жилетке, руками машет, что-то кричит, вроде как:

 

–  Стой! Стой!

 

И Володя вскрикнул:

 

–  Смотри! Мы ёкнули шлагбаум!

 

Я оглянулся – ещё совсем недавно такой категоричный и командный шлагбаум, вывороченный вместе с бетонным основанием, беспомощно валялся на земле у самых рельсов, задумчиво устремив свои большие красные глаза в голубое пасхальное небо. Когда мы трогались, я видел, что он не поднят вертикально, а сильно наклонён – его, конечно же, подальше надо было объезжать. Я в суматохе это упустил и зацепил его бортом второй телеги. Дежурная бежала рядом, смешно пытаясь нас как-то удержать и всё кричала:

 

–  Не вздумай удирать! Стой! Яку шкоду зробыл!

 

Я очень боялся пожара и взрыва, а удирать совсем не собирался. На пустыре, когда бабуля наверняка решила, что мы сбежали, я заглушил мотор. Володя под него полез смотреть утечку, а я поплёлся отвечать за «шкоду». Дежурная, оттелефонив куда надо, взялась меня срамить:

 

–  Ты же кабель порвал, сломал сигнализацию на всём участке! Поезда остановятся! Это ж великие мильёны!

 

Но то, что я не убежал, хотя мой трактор был без всяких номеров, ей явно нравилось, а то, что очень огорчён я и не спорю, её совсем смягчило:

 

–  Скажи милиции, что на тебя большо-ой шёл грузовик – я подтвержу.

 

Поблагодарил за ценную поддержку, разглядывая грустные плоды труда.

 

Но тут начались чудеса: поверженный шлагбаум стал оживать – задребезжал звоночком, замигал удивлёнными глазками и, лёжа на боку, вдруг трогательно и жалостно съёжился, видимо, закрывшись. Значит, кабель-то цел! Тут подошёл Володя и бодро доложил, что починил мотор. Поблекшее совсем уж было небо опять на глазах голубеет!

 

Когда пронёсся поезд и живой шлагбаум, вновь распрямился, как будто потянувшись, и снова тихо задремал, мы попытались его поставить, но слишком тяжела бетонная опора. Пока искали рычаги, подъехали начальник райотдела и из ГАИ инспектор. Права забрали сразу. То, что я трезв, их явно выбило из ритма ритуала и погрузило в созерцательность какую-то, они немного растерялись. Дежурная при этом меня комично защищала. Начальник слушал вежливо, меня сфотографировал невесть зачем и укатил. Я перед съёмкой шапку снял и аккуратно причесался. Шлагбаум тем временем ещё разок продемонстрировал свои возможности в лежачем положении и снова скромно смолк. «Его уже сто раз ломали, – поведал гаишник, – но исключительно по пьяне. Давайте чинить.» Взяли у бабули ломики, лопаты, инспектор остановил какой-то тракторок. Зацепили тросом, подкопали немного, притоптали – вот и вся недолга.

 

А зевак собрать успели много. Я залез на бетонный фундамент подправить немного замятый фонарь. Когда к нему тянулся, распластанный на полусогнутой стреле, на ум пришло невольно кощунственное сходство с евангельским сюжетом. И надо же – как раз под Пасху! Роль римского легионера очень шла дюжему гаисту – он был в мотоциклетном шлеме и над толпой заметно возвышался. Володя – конечно, преданный апостол, а вот бабуля – она уже публично каялась, что вызвала ГАИ – сошла бы сразу и за Иуду, и за Марию Магдалину. Что до толпы, она везде, всегда примерно одинакова. Рассмеявшись, я спрыгнул с креста-шлагбаума и, вроде бы, воскрес. Простится мне ужасное кощунство? Гаист вот сразу захотел меня ещё распять суровым протоколом и штрафом. Права не отдадут, пока не принесу квитанцию и справку, что железная дорога претензий не имеет. На том расстались, вроде как дружески, но с множеством неясностей. Долго не было железнодорожников, которых на праздник начальство вызвало из дома. Хорошие ребята, мы договорились махом и справку получили. Вот можно ехать, теперь не заводится трактор – Женя предупреждал, что он с большущим норовом. Была ещё беда – как только выключишь мотор, вода течёт из радиатора. Всё время подливали, пока не завели. Уже с закатным солнцем, когда в церквях торжественно шла служба, мы двинулись за сеном в свою Долину. Наполнили телеги тяжёлыми брикетами, попили из колодца под берёзкой – вот и ночь.

 

Опять на шоссе запахло соляркой – не доделал Володя чего-то. Встали на узкой дороге. Вода из радиатора уходит. Во что её здесь соберёшь? Лекарства из аптечки высыпали и – в неё. С соляркой, наконец, управились. Заводить – опять не тут-то было. Один всё дёргает за пусковой ремень, другой спасает воду коробкой с крестиком. Передохнуть нельзя – вода уйдёт. И в темноте в нас могут врезаться – мы будем виноваты. Не поднимаются совсем уж руки! Готовы бросить всё, разжечь костёр и ночевать, а уже утром набрать воды в деревне. Но не хотелось так просто сдаться. Да и в Карабуте беспокоятся, наверно; за трактор уж, по крайней мере, точно.

 

А ночь выдалась ясной и холодной. И такой звёздной! Ярко и успокоительно горит ковш Большой Медведицы, как в детстве над моим двором. И вспомнилось опять, что эта ночь – пасхальная, святая. «Давай, – говорю, – перекрестимся, если умеешь. Больше помощи нам неоткуда ждать». Подставляя аптечку под струйку воды, Володя улыбнулся. Как могли, перекрестились, глядя почему-то на Полярную звезду, и, взявшись вдвоём за ремень, что есть силы рванули – мотор сразу ожил, огласив округу бодрым рёвом и осветив дорогу. Вот вам и атеизм! Резво помчались пустынным шоссе, а когда очень аккуратно проезжали по злополучному переезду, дружески погудели невинно пострадавшему шлагбауму. Он же, спохватившись спросонья, зазвенел в ответ, замигал приветливо и протянул поспешно свою руку, едва опять не зацепив ту же телегу с другого борта – не держал, значит, зла. Наглядное пособие по христианской морали!

 

На подъезде к Белогорью вспомнили про наш сухой паёк. Как раз уж наступила полночь и, наверно, можно разговляться, а голодны мы так, как будто по всей форме весь соблюдали Великий пост. Володя только зашуршал пакетом, а слюнки потекли. Но тут закончилась хорошая дорога, пошли глубокие канавы с водой и грязью – трактор стало кидать и варёные яйца, кусочки душистого сала – всё куда-то под ноги, на грязный, замасленный пол.

 

Мы понимали, что вряд ли одолеем бездорожье без тягача, но воевать решили до упора. Трактор дико ревёт, громадные колёса тонут в жиже, телеги почти ложатся набок, заносит нас. Чуть-чуть не сбили какие-то столбы. Однако, движемся. Часа в два ночи подходим к Карабуту! На крутом подъёме нам преграждает путь компания какая-то. Я еле удержал тяжёлую махину и, высунувшись, высказал им всё.

 

–  Не надо ругаться! – вышла вперёд нарядная, очень красивая девушка. – Вы ужинать будете?

 

От неожиданности я ослабил тормоз – трактор отпрянул. Слова куда-то делись. Красавица – вся в ярком свете фар – тоже паузу держит, усиливая сказочный эффект. Наконец улыбнулась:

 

–  Если хотите есть, приходите в столовую.

–  Кто ты такая? – одновременно выпалили мы.

–  Галя, дочь вашего бригадира. Христос воскрес!

–  Воистину воскрес! – опять мы разом гаркнули.

 

Она приехала домой на праздники, а мать, прождав напрасно нас, кормление ей поручила. И Галя на околице дежурила с друзьями с восьми часов! Замерзшим и уставшим, и голодным такая вот забота казалась настоящим чудом. Забыв про все мордасти-страсти, наперебой мы отпускали комплименты ангелу, слетевшему с небес пасхальной ночью.

 

Про нашу «шкоду» мы скромно умолчали в Карабуте. Через месяц домой, под День Победы. В Подгоренском на площади готовятся к параду пионеры. У легковушки с ярким красным крестиком знакомый наш гаишник беседует с девицами в машине. Сам подошёл к нам, приветливо жал руки. Я грамоту держу, не зная, куда деть; он посмотрел, поздравил. Уже достал из сумки мои права. И тут я, сам не ожидая, заявил, что штраф платить не буду.

 

–  Вот справка, – говорю, – что цел шлагбаум, а правила я не нарушил.

 

Он не обиделся, права опять запрятал и говорит, жди исполнительный лист. Вдруг вижу, из машины с крестиком легко выпорхнул ангел… Да! Это Галя – наш пасхальный ангел! В белом халатике – студентка медучилища – тоже дежурит здесь. Душевно очень поздоровались, а гаишнику она совсем запросто:

 

–  Толик! Что привязался к человеку?

 

Тот рассказал. Строго красивые брови нахмурились:

 

–  Сейчас же права верни! Мой отец хвалил их! Вот грамоту видишь?

–  Я сам хотел… – залепетал Толик, – но протокол оформлен…

 

Тонкие брови сошлись чуть суровей и он нехотя мне:

 

–  Иди в ГАИ, сейчас подъеду.

–  А ты и вправду – ангел, – тихо сказал я Гале; она, смутившись, нежно покраснела. Так и запомнил её – в белой одежде, с розовым личиком, как на пасхальной открытке.

 

Забавно было слушать, как римский Толик стал выгораживать меня перед подгоренским своим Пилатом, убеждая штрафное распятие аннулировать и в тракторных правах меня восстановить. Тот, крайне удивлённый, кивал на протокол и вопрошал: «Ты писал? А что сейчас городишь?» Я помогал, как мог – составил покаяние и грамоту представил. Всё, дескать, осознал и вот – исправился. Как в сказке получилось – в ГАИ без высших сил такое невозможно.

 

Давно я не бывал в Подгоренском… Когда же поездом на юг там проезжал, всегда я вглядывался жадно и вслушивался даже. Мне даже чудилось, что сквозь колёсный грохот я различаю знакомый, чуть дребезжащий, такой оптимистический звоночек. Узнавал ли меня мой шлагбаум?

 

И что-то ещё всегда я хотел там разглядеть…

 

 

       (быль)
     — Опять она, — недовольно покачала головой кондуктор, увидев вошедшую в заднюю дверь троллейбуса пьяную, с синяками и ссадинами на лице женщину, одетую в помятую коричневую юбку и дырявую в нескольких местах бардовую кофту. – Ты меня, Райка, достала!
     — Люся… мила… — та приложила ладонь к груди, — в последний раз, честное слово.
     (далее…)