Литературный сайт — стихи, проза, творчество

Геннадий Южаков

В заброшенном саду, у старой вишни

Под шепот удивительных ночей

Ты мне сказал так нежно, еле слышно:

«Любимая, прошу, ну будь моей!.»

Накинув шаль на плечи мне той ночью

Ты в сад тихонько звал меня с собой

И ты сказал: «Люблю тебя  я очень,

Но вот не знаю, буду ли с тобой?!.»

Глаза, я помню, застилали слезы

И отдавались болью в сердце мне

И стыли, стыли, словно на морозе

Я помню, это было не во сне.

Так нежно ты обнял меня за плечи

Накинул шаль, упавшую к ногам

И мне сказал, в тот летний, теплый вечер:

«Знай! Никому тебя я не отдам!»

О! Как же жить, когда сплошным обманом

Ложатся твои чистые слова

Но знай, тебя любить не перестану

Во снах меня любовь твоя звала.

Прошло с тех дней и времени немало

Но все ушло, прости, мне очень жаль

И лишь под тою вишнею, под старой

Лежит так одиноко моя шаль.

Печальная песня забытых аккордов

Не вспомнится больше она

Как звуки ложились заливисто, гордо

Рвалась тонкой нитью струна.

Ведь раньше под музыку все оживало

Мелодией в сердце лилось

Для счастья тогда было нужно так мало

Теперь оно не удалось.

Ах, скрипка, зачем ты тревожишь так душу?!

И плачешь в руках скрипача

Тебя никогда не устану я слушать

А только всплакну сгоряча.

Ты стройной и гибкой мне кажешься, скрипка

Нежна буд-то женщина та

И только сквозь слезы немая улыбка

Сойдет, как пустая мечта.

Ну, что ты, скрипач, ну сыграй же сонату!

Наполни мне сердце теплом

И светлому дню и ночному закату

И мне спой о чем-то родном.

Ах, скрипка — подруга, зачем стонешь громко,

Зачем мчишься грустно так вскачь

Так пусть же так нежно тебя, как девчонку

Всю ночь сладко любит скрипач.

Печальная песня забытых аккордов

Не вспомнится больше она

Как звуки ложились заливисто, гордо

Рвалась тонкой нитью струна.

Я очень долго искал ключи
К человеку, который был частью мечты,
Но на белых пятнах женской души
Обитают дикие львы.

9:43

dec 22 2010

Это было давно, и мне было лет двенадцать. Это где-то после  того, как уже знаешь, что ты не совсем взрослый, и перед тем, как им действительно стал. Уже умеешь обижать, но еще не несешь за это ответственности, да и вообще, никакой ответственности не несешь, кроме того, что нужно ходить в школу. Рутинно, не особо задумываясь, шесть дней в неделю я ходил в школу. Я ходил по одной и той же дороге, и она была то асфальтовой, то какой-то плиткой выложена, то просто в грязи. Выходишь из подъезда, поворачиваешь налево, и там, между кусками дома, проложены трубы, прямо по земле. Я думал, ну, забыли закопать в землю, но переступать их каждый раз не хочется, может скоро уберут? На трубах висела стекловата, или какой-то еще утеплитель. Они тянулись из кривых дыр, выбитых в стенах, соединяя два подвала. Из подвала пахло. «Наверное, так быть не должно», — думал я.

Очередной раз идешь в школу, смотришь по сторонам, но пейзаж не меняется. Вот, бомжи, например. Когда выкидываешь мусор, идешь по тому же пути, как и в школу, просто с мусорным пакетом. Когда выкидываешь, стараешься близко к мусорке не подходить, и как бы кидаешь пластиковый пакет с расстояния, в раскачку. А они оттуда ели. Мне казалось, что то, что я выбрасываю, есть нельзя, и они, наверное, находили еду в пакетах других людей. Или, может быть, другие выкидывали какой-то другой мусор.  Я же видел дома, что я собираюсь выкидывать, и это нельзя было есть. Они не похожи на людей, и я даже не видел их лиц. Видимо, мне было стыдно, и я делал вид, что это не моё дело. Вообще говоря, людям как-то не до бомжей. Я не знаю, где я услышал это слово, но знаю, что его настоящее значение узнал гораздо позже. Кто-то во дворе хвастался, наверное, что такое слово знает.

Еще во дворе жило много собак. Весной подвалы многоэтажек  были забиты щенками, и они же такие милые все. Многие их подкармливали, хотя я не особо понимал, зачем они это делают. Они давали настоящую еду этим маленьким симпатичным щенкам; они давали им имена; носились с ними по двору, и прочее. Бомжам никто не давал еду, и никого не интересовало, как их зовут. Собаки росли быстро, и начали осваивать те же помойки  что и бомжи. Этих взрослых и  наглых дворняг уже никто не подкармливал — они уже не были такими милыми. Когда я шел в школу, я видел, как они собирались в стаи и нападали на бомжей. Это был вопрос территории, наверное.  Собаки перерывали всю мусорку, и они не давали бомжам питаться, потому что после собак уж точно ничего нельзя было есть.

Стая образовалась вокруг вожака. Эта дворняга просто была крупнее других, и может быть, немного умнее.  Ему даже дали кличку – Шарик. Вот так, все вместе просто стали его называть Шариком. У дворняги было имя, а у людей, которые ели с помойки – нет. Эта собака была нам ближе, чем они. Бомжи в стаи не собирались, и всегда встречались с собаками в одиночку, может иногда, вдвоём, и если даже в этот раз получилось отогнать собак от мусорки, и поесть, то всё равно собаки вернутся, когда людей не будет. Шарик и его стая становились всё агрессивнее, и начали нападать на бомжей уже не только при кормёжке, а и просто для развлечения.

Однажды, я увидел, как один из бомжей делился чем-то с Шариком. Он доставал еду из мусорки, и давал её собаке. И конфликт будто бы исчез. Стая и этот бомж ели с помойки вместе. Конечно, бомжу доставалось гораздо меньше, он не мог ничего с этим поделать, но он подружился с Шариком, стал своим. Я подумал, как замечательно. Я думал, так и должно быть, ведь собака действительно друг человека.

Это было давно, и мне было всего лишь двенадцать. Я шел в школу, переступал через трубы, пытаясь обойти грязь, и выкидывал мусор. Видел тех же бомжей. Но, я заметил, что Шарика нигде не было. Его не было во дворе, не было рядом с помойками, и самой стаи тоже не было — мелкие дворняги бегали сами по себе, пытаясь не попасть под горячую руку бомжей.

Шарика съели.